Я стою между мирами. Потом выхожу

Блоги 6 мая 2016 19457 0

все блоги автора

Meduza

интернет-издание

Четыре года после 6 мая. Воспоминания Алексея Полиховича, фигуранта «болотного дела»

Meduza

Фото: Семен Кац / «Медуза»

6мая 2012 года наБолотной площади вМоскве произошли столкновения между полицией иучастниками мирного шествия «Зачестные выборы». Вконце мая начались первые аресты по«болотному делу»— самому крупному политическому процессу современ дела ЮКОСа. «Болотное дело» продолжается посей день: 35-й фигурант Максим Панфилов был взят под стражу вапреле 2016-го. Одним изпервых фигурантов дела был анархист Алексей Полихович. Его арестовали виюле 2012 года, авфеврале 2014-го приговорили ктрем споловиной годам колонии. Воктябре 2015-го онбыл освобожден условно-досрочно. Попросьбе «Медузы» Полихович написал свои воспоминания особытиях 6мая, аресте, пребывании вСИЗО исуде.

Отредакции

На6мая 2012 года была намечена очередная массовая акция «Зачестные выборы»: шествие поБольшой Якиманке имитинг наБолотной площади. Шествие прошло без инцидентов, однако при входе наплощадь колонна остановилась. Участники акции позже говорили, что охранявшие акцию полицейские обеспечилислишком узкий проход, «бутылочное горлышко»— ивнем началась давка. Идущие впереди организаторы акции сели наасфальт, призывая остальных сделать тоже самое. Сейчас врядли можно установить, кто спровоцировал последовавшие столкновения— полиция, задержавшая кого-то изучастников акции, или сами манифестанты.

Оразмахе «болотного дела» говорит тот факт, что над ним работали более 200 следователей измногих регионов страны, авкачестве свидетелей допросили более тысячи человек. Вскоре после акцииначались аресты участвовавших вшествии активистов; ихопознавали позаписям уличных видеокамер. Смая 2012-го поапрель 2016-го задержаны 35 человек. Большинству изних инкриминировали статьи 212 и318 УКРФ— участие вмассовых беспорядках инасилие вотношении представителей органов власти. Кответственности оказались привлечены представители самых разных политических иобщественных сил: либералы, националисты, левые, анархисты, правозащитники, атакже обычные граждане, несостоявшие впартиях идвижениях. Вфеврале 2014-го завершился первый большой судебный процесс: его участники, среди которых был иАлексей Полихович, получили отдвух споловиной дочетырех лет лишения свободы. Большинство фигурантов «болотного дела» уже были приговорены иотсидели; некоторые амнистированы; иные продолжают отбывать срок; вотношении нескольких человек ведется расследование. Дело незакрыто.

* * *

Говорят, отзвонка дозвонка. Последний звонок уже мурлычет уменя вголове, онзазвучит, стоит только дежурному нажать накнопку иотпереть магнитный замок. Ястою между мирами. Справа дверь наволю, заней ничего невидно, ноязнаю, что там свобода, иждут любимые люди. Слева стеклянная зарешеченная дверь обратно взону. Сквозь стекло ипрутья наменя жадно смотрят зэки— следующие вочереди наосвобождение. Сними женщина-сотрудник, наш прощальный эскорт. Она равнодушно глядит всторону, пока дежурный уточняет мои личные данные: бывали случаи, когда вместо одного зэка освобождали другого. Яэто или нея? Я, наверное. Хотя после трех лет зарешеткой сложно сказать.

Меня корежит отдиссонанса между моими внутренними переживаниями иобыденностью обстановки. Для системы все лениво, привычно, автвоей голове— вспышки одна задругой, все кричит оважности происходящего. Мало того, что яоказался втюрьме, так еще иврамках одного изкрупнейших политических процессов путинской эпохи. Явыхожу насвободу! Аэти сотрудники вокруг просто делают свою работу: «Имя, фамилия, статья, срок?»

Фото: Семен Кац / «Медуза»

Мыпришли забрать тебя натри споловиной года

Стартовый звонок— онтоже дверной, только обыкновенный, домашний. Только прозвучал куда резче «последнего». Конец июля 2012 года, время заполночь, играю вприставку. Открытое окно, жара. Подхожу, смотрю вглазок: там три или четыре человека. «Открывайте, полиция». Бабушка уже проснулась ивстревоженно советует изкомнаты неоткрывать— малоли кто пришел. Нояуже примерно понимаю, кто пришел изачем.

Следователь Сергей, старше меня года надва, спорога зачитывает постановление обобыске. Заходят вквартиру он, два опера, «эшник» (представитель антиэкстремистского центра «Э» МВД РФ— прим. «Медузы»). Все спокойно ибуднично, корректно расспрашивают про политические взгляды. Ядумаю: ну, постановление наобыск— значит, обыщут иуедут. Только дыхалку сжимает отвнезапного холода. Аккуратно просматривают шкафы, снимают состола компьютер; упаковывают вещи, вкоторых ябыл намитинге 6мая, впакет. Ясам имвыдал.

Очень хочется растянуть этот час или вообще остановить время— только недумать отом, что будет потом. Говорят собираться. Бабушка вслезы, пытается уговорить незабирать. Растерянно хватаю какие-то вещи ссобой, рубашку, кофту. Кофту сначала ибрать нехотел, носледак посоветовал. Говорю: жаркоже, аонотвечает, что холодно еще будет. Понятно, что они неговорят сразу: «Мыпришли забрать тебя натри споловиной года, чувак». Они сначала говорят: «Здравствуйте, обыск». Потом: «Придется снами проехать для допроса». Азатем: «Ну, два дня наИВС [изолятор временного содержания]домеры пресечения». Итак далее. Учтиво дожидаются вподъезде.

Успеваю написать сраздолбанного телефона, накотором плохо работает сенсор, смску Тане— девушке.

Вмашине следак иопера заводят разговор про «World ofTanks». Они, походу, все внего играют. Я— нет. Комфортабельная иномарка мчит поулицам, янепристегнут назаднем сидении.

Предупредительные звонки

Могбы язаметить предупредительные звонки? Думаю, что мог, еслибы был чуть-чуть внимательнее. СДенисом (фигурант «болотного дела» Денис Луцкевич задержан виюне 2012-го, в2014-м приговорен ктремя споловиной годам колонии, освободился вдекабре 2015-го— прим. «Медузы») мы6мая были водном автозаке иводномОВД. Дениса арестовали вначале июня. СоСтепой (фигурант «болотного дела» Степан Зимин задержан виюне 2012-го, в2014-м приговорен ктремя споловиной годам колонии, условно-досрочно освобожден виюне 2015-го) мыохраняли «Оккупай» (протестное движение, возникшее после разгона митинга 6мая ипросуществовавшее несколько недель— прим. «Медузы»).

ССашей Духаниной (фигурантка «болотного дела» Александра Духанина взята под домашний арест вконце мая 2012-го, в2014-м приговорена ктрем годам итрем месяцам условно) мывтедни после Болотки вообще тусили плотно— исеебудущим мужем, исмоей будущей женой, исФилом (антифашистФилипп Гальцов был объявлен врозыск по«болотному делу», получил политическое убежище вШвеции), который потом вовремя уехал. Были на«Оккупаях», [на протестных акциях] вЖуковском, намитингах наСахарова инаБолотной. Удивительно, сколько хороших людей можно узнать задва месяца.

Нокак-то недумалось, что ятоже влотерее участвую. Что ясделал 6мая? Прогулялся поЯкиманке, потолкался сментами, успел изОВД напоследнюю электричку вобласть— тепложе, дачи, пиво икостры. Футбольное фанатье сто раз так делало. Идаже когда идешь изБасманки— сСашкиного суда, мимо еедома, где она сидит под арестом, иразговариваешь сеепарнем отом, удаетсяли импереписываться— это все равно словно нестобой, это далеко.

Сейчас, изэтого времени, сравнение событий 6мая 2012-го сМайданом вКиеве выглядит как злая насмешка. Тогда никто небыл готов ниначто такое, авласть нажала ровно настолько, насколько ейэто было нужно. Ивесь славный майский антиправительственный праздник сразу разбежался. Ну, тоесть малая часть его участников еще ходила какое-то время насуды, новцелом все закончилось ничем. Никто нехотел по-настоящему рисковать. Ните, кто сел, ните, кто ходил кнам насуды попродлению арестов, нитем более «випы» и«лидеры».

Помню, проспект Сахарова 12июня 2012-го, мой последний митинг насвободе. Колонна анархистов, сравнительно многочисленная, вокруг тогда собиралось примерно столькоже разномастных леваков вне блока. Стоим подальше отсцены, чтобы неслышать беспомощные речи ораторов: «Незабудем, непростим, винтернете отомстим». Мимо проносят имперки, ходит [один излидеров националистов Дмитрий] Демушкин. Поорали друг надруга немножко. Подходит взрослая уже женщина, начинает спрашивать про политическую программу анархистов. Беседуем, она неточтобы ввосторге, новроде что-то поняла— солидарность, взаимовыручка, самоуправление. Соглашается совсем, что яейговорю, ивконце, прощаясь, выдает: «Очень хорошо! Когда выпридете квласти, явас обязательно поддержу!».

Задержание участника митинга на Болотной площади, 6 мая 2012 года
Фото: Евгений Фельдман / «Новая газета»

Водоворот

Массовые беспорядки наБолотной площади— это преступление, какого еще небыло вРоссии. Расследует Главное следственное управление СК, десятки следователей нагнали изпровинций, генералы лично [председателю СКАлександру] Бастрыкину отчитываются оходе расследования. Тонны макулатуры, показаний, сотни свидетелей, одних потерпевших— восемь десятков, испорченного асфальта— намиллионы рублей.

Ивот меня, фигуранта дела, привозят надопрос вкакое-то иззданийСК. Следователь Сергей поднимается наэтаж скабинетами иштаб-квартирой следственной группы. Только дверь наэтаж оказывается закрытой. Все ушли, прихватив ссобой ключи. Заминка: мысидим перед дежуркой, все пытаются уговорить дежурного открыть этаж, ноонтолько разводит руками— ключейнет. Следователь Сергей звонит знакомой восновное здание СК, там работают иночью— чудо, мыполучаем помещение для оформления бумаг идопроса.

Кподобному бардаку япривыкну уже потом. Ничего неработает так, как оно должно работать повсем этим бумажкам, кодексам иинструкциям. Вночь ареста это еще вновинку. Идаже позже, когда меня будут возить погородским СИЗО вслепую, пытаясь сбагрить сИВС, ябуду удивляться иневерить конвойным, что куда они решат тебя повезти, там тыибудешь сидеть. Меня неберут вСИЗО № 5, «Водник», потому что там уже итак перебор «болотников», неберут вСИЗО № 2, «Бутырку», авСИЗО № 4 «Медведково» автозак неуспевает довечера. Меня возвращают вИВС наПетровку, икогда снимают наручники, япочти благодарен завозвращение взнакомое место.

Петровка— это такая тюрьма-лайт. Вбытовом отношении мне там проще, чем могло быть другим. После армейской учебки иПетровка представляется пансионом. Лежишь целыми днями, нистроевой, нинарядов, нимежнациональной розни, ниособо одаренных командиров. Стобой вкамере еще два человека, ане150, как вроте. Одежда натебе твоя вольная, гражданская. Сутра выдают сахар, который нужно собрать нагазетку изатем разделить натрое. Пилю его алюминиевой ложкой, затем высыпаю свою порцию вкружку, чтобы нерассыпался ненароком. Новые полезные слова запоминаются сами собой. «Дубок»— стол, «тормоза»— дверь, «решка»— решетка. «Очко»— слово несовсем новое. Волнующее воспоминание еще скорабля (Алексей Полихович в2010–2011годах проходил службу наэсминце Северного флота «Адмирал Ушаков»). Здешнее «очко» отличается тем, что расположено напостаменте исостороны входа прикрыто лишь простыней. Генуэзская чаша инициации. Вырабатывает необходимый уровень устойчивости ктелесному, неприятному, кзвукам, вони имерзким историям.

Быстро привыкаю необращать внимания нанеудобства. Читаю Эриха Фромма ибратьев Стругацких. Обостренное из-за критической ситуации восприятие умножает возможность мыслить. Кажется, что мысли иобразы наматываются наподкорку мощнейшим механизмом. Почти небесит слишком яркая ночная лампочка. Исторож, шуршащий дверным глазком каждые пять минут.

Похоже нато, как еслибы тебя низвергнуло вМальстрём (водоворот вНорвежском море; всредние века считался гибельным для судов). Водоворот, изкоторого тебе невыбраться, тащит тебя вниз, наглубину, атыхватаешься тозавесло, тозалодку, тозаобломок борта; цепляешься залюбую поверхность истараешься удержаться. Поэтому тебя раздражает внезапный перевод изодной камеры ИВС вдругую. Поэтому тебя нервирует неотвратимая поездка вСИЗО. Едва тыуспеваешь обжиться насвоем временном плоту, как тебя уже тянет дальше вниз. Тыпопадаешь вновые обстоятельства, изкоторых тебя тоже потом выдернут. Нет ничего постоянного, кроме того, что тыпостоянно барахтаешься ихватаешь ртом воздух.

Фигуранты «болотного дела» Алексей Полихович, Владимир Акименков и Степан Зимин, 1 октября 2013 года
Фото: Евгений Фельдман / «Новая газета»

Медведь

СИЗО № 4 вМедведково, или просто «Медведь», встречает меня ночным тюремным шумом. Тюрьма днем спит, аночью живет. Сутра допозднего вечера путешествую посборкам, баням, обыскам искладам, где выдают нехитрый зэковский скарб. Скрученный иперевязанный матрас— «машка». Врулет засунуто все, что нужно для жизни: металлическая тарелка, ложка, кружка, пакетик сгигиеническими принадлежностями. Бритвенные станки, которые небреют, ноочень хорошо скребут кожу, «хозяйское» мыло, микроскопический тюбик зубной пасты. Вспоминаю, что нафлоте «машкой» называют тяжелую швабру скопной веревочек вместо тряпки.

Около полуночи вместе сеще несколькими вновь поступившими попадаю, позаверениям ментов, на«последнюю» сборку. После нее— карантин, курс молодого арестанта перед самой тюрьмой. Сборкой называют необустроенное ичасто грязное пересыльное помещение. Вних собирают зэков совсей тюрьмы или тюрем, прежде чем отправить наэтап, насуд или наследственные действия. Щупленький казах травит разбойничьи байки двум узбекам. Таджик, который мало понимает иих, именя, тоскливо вглядывается втемень зарешеткой. Новоли там нет— окна вовнутренний двор.

Тюрьма просыпается кночи, идвор постепенно наполняется криками заключенных. Явслушиваюсь, ноничего немогу понять. Куда-то «забирают коней» и«бросают контрольки», «зовут наголос» и«застреливаются». Что происходит, подсказывает казах: «Дорога налаживается» (передача предметов изкамеры вкамеру). Понятно. Ая-то подумал— бунт.

Карантин занимает всего одну ночь. Меня поднимают вмаленькую, натрех человек, камеру, вкоторой нас сейчас ивовсе двое. Второй— полный вежливый человек сосменными тапочками для туалета. Сидит по«трем гусям»— 222-я статья УКРФ, незаконный оборот оружия. Говорит, подкинули. Верю. Рассказываю про свое дело, что ожидаемо приводит кразговорам ополитике иоколотемам. Неожиданно для меня человек оказывается вполне симпатичным, вводит меня вкурс дела поповоду нюансов вотношениях сзэками иментами. Тоесть:сотрудники ФСИН втюрьме называют «ментами» полицейских— например, конвойных.Зэкиже итех, идругих называют«мусора». Слово «мусор» зарешеткой— это уже почти неоскорбление, аконстатация факта. Популярная шутка гласит, что арестанты втюрьме доконца срока, а«мусор»— допенсии. Сотрудникам сбольшим стажем обыкновенно уже ничего особенно ненадо, они знают тюремные законы лучше любого зэка ипри необходимости могут сами объяснить, вчем зэк неправ— сточки зрения «понятий».

Опер, закрепленный заэтажом «Медведя», где находится моя камера, больше похож на«мусора», чем намента. Смешно инеумело пытается выведать: какиеже нас лидеры привели наБолотную. Янемного растерян, поэтому анархическую агитацию про горизонтальную самоорганизацию пока держу всебе. Фсиновские опера— это самые отвратительные персонажи. Опер всегда собран, внимателен, готов клюбому развитию событий— всегда «нафоксе», как тут говорят. Разговаривая стобой, онведет оперативную работу, конструирует общение определенным образом. Онэто может делать талантливо или совершенно бесталанно итопорно, как вот этот с«Медведя», ноясно, что если тебя вызвал ксебе опер, значит ончто-то вынюхивает.

Следователь замесяц неприходит ниразу, адвокат приходил однажды. Мыготовимся кпервому продлению ареста. Мне пишут многие люди, Таня носит передачки идаже добивается, чтобы мне «зашли» книги— начало библиотеки, которую ясоберу иунесу витоге наволю всвоем бауле. Бертран Рассел иКарл Маркс вкачестве хедлайнеров, оранжевая фантастика (серия книг «Альтернатива» издательства АСТ), все тотже Фромм.

Опер, явно заинтересованный неиссякаемым потоком писем, иявно непонимающий, что сэтим делать, пытается что-то придумать. Одно изглавных правил втюрьме— если тебе ненравится то, что тебе навязывают, несоглашайся идоказывай свое. Момент, когда тынехотя кивнешь или утвердительно промычишь вответ напредложение, которое тебе непонраву, или навопрос отом, чего тыреально неделал— онстанет началом конца. «Схавал»— значит, твое, дал слабину, значит съедят. Обэтом правиле мне говорили потом многие, временами даже менты. Когда опер начинает намекать на«гей-парады», мол, «твоя фамилия всплыла там [среди участников], пока незнаю, что стобой делать, подумай», я, еще незная про правило, все-таки интуитивно понимаю, что происходит. Серьезно? Никогдабы неподумал, что тытак туп, начальник.

Затем поднимается тема омоем переводе в«Бутырку». Янехочу, потому что «Бутырка» ассоциируется с«настоящей» тюрьмой изсериалов поНТВ. Сначала думаю, что это опять фишки опера. Нопотом информация подтверждается. Переводят на«Бутырку», так как следователю удобнее добираться. Собираю накопившийся замесяц хлам икниги, прощаюсь иотбываю вСИЗО № 2. Следующий обломок корабля ввихре Мальстрёма.

Сокамерник, бывалый бандит из1990-х, надорогу рассказывает, какая «Бутырка» огромная, «черная» ивонючая. «Черная»— это отчерной тюремной «масти», тоесть на«Бутырке» все надолжном уровне вплане быта идругих арестантских радостей. Советует попасть наспецблок— «БэЭс», потому как там маленькие камеры стелевизорами ихолодильниками. Наобщих корпусах, пугает он, много «носатых» ихолодно зимой. Думаю про себя, что вмаленькой хате натри-четыре человека сидеть куда приятнее, чем вкамере на30, исовершенно неважно, мигранты вокруг тебя или нет.

Фото: Семен Кац / «Медуза»

Бутырка

Натюремном жаргоне СИЗО называют «централ». При этом есть множество других аббревиатур. Бутырский централ сокращают доБЦ, «Матросскую тишину»— доМТЦ, Большой спецблок— доБС, идаже безобидное «ночки доброй»— доНД. Вчем-то это оправдано. По«дороге», внутренней тюремной почте, большой фолиант непошлешь, пишут наклочках бумаги мелким почерком, ивсе устоявшиеся фразеологизмы упрощают доформул. Например «братское тепло» изображают прописной латинской tсозначком градуса. Есть официальные обращения, которые должны быть оформлены повсем арестантским правилам. Вличной переписке этих шаблонов можно избежать, ночерез какое-то время все равно начинаешь писатьНД. Прилипает.

Япросидел на«Бутырке» почти два года, сменив всего две камеры, идумаю, это рекорд среди всех, кого ятам знал. Обычно человека футболят из«хаты» в«хату» раз вдва-три месяца. Дверь— «тормоза»— открывается очень громко, мент снимает цепочку, апотом пару раз проворачивает громыхающий старый замок. Мое немного наивное наблюдение: некоторые менты открывали дверь подчеркнуто громко иседва уловимой оттяжкой внесколько секунд. Таким образом они давали тебе возможность психологически подготовится ктому, что сейчас втвоем жилище, втвоей зоне комфорта разверзнется дыра вмир «мусоров», судей, прокуроров изапаха баланды. Завремя, пока гремели «тормоза», яуспевал посмотреть, который сейчас час, ипредположить, куда меня могут забрать взависимости оттого, утро сейчас или вечер.

«История западной философии» при слабом свете тусклой лампочки идет туго. Всоседнем «стакане» кто-то орет насотрудника, звенящего ключами вкоридоре. «Стакан»— это микроскопическое помещение, узкое ивысокое, почему-то всегда плохо освещенное. Соседа посадили в«стакан», потому что онругался сментом, который отобрал унего зажигалку надосмотре. Меня— потому что яприехал издругого СИЗО, инужно меня немного «настоять». Часы вСИЗО запрещены, ивремя, измеряемое прочитанными страницами, тянется очень медленно. Пытаюсь считать секунды, апотом иминуты, нобыстро надоедает. Пытаюсь спать, носпать в«стакане» неудобно— ноги невытянешь, наскамейке непоместишься, облокачиваться обстену больно.

Развести поступивших покамерам— это последняя задача для дежурного. Днем онзанят перемещением заключенных кадвокатам инаследственные действия, затем выборочно обыскивает отдельные камеры впоисках телефонов, затем начинает принимать арестантов, приезжающих ссудов. Илишь потом онвспоминает оприбывших утром сИВС идругих централов. Занами дежурный приходит далеко заполночь.

Передо мной открываются «тормоза» натретьем этаже БС, камеру освещает телевизор. Сокамерников двое— спокойные иприятные люди, угощающие меня чаем иколбасой, которую они режут заточенной ложкой. Явыпаливаю сходу свою статью, чтобы небыло лишних подозрений, ноимэто, вроде как, неособо нужно. Они помогают мне разобрать вещи иуговаривают поскореелечьспать.

Арестанты говорят про тюрьму: «Дом наш общий». Дом нам построили еще при царице Екатерине Второй, ондревний, кирпичный снаружи, сбашенками иогромными вратами навходе, вбелую ирыжую плитку внутри; провонявший горячим запахом кислой капусты, весь вжелезных лестницах иглухих шумливых дверях. Одна избашен называется Пугачевской, потому что там пытали Пугачева перед казнью наБолотной площади. Естественно, мысто раз пошутили про то, что оннаБолотной площади закончил, амытам начали. Наседьмом коридоре втретьей камере сидел когда-то Махно, пока его неосвободила революция. Неясно только, где тут был седьмой коридор век назад. Сейчас коридоры называют «продолы». Здесь есть «продол» усиленного режима для приговоренных кпожизненному; есть отдельный уродливо-желтый корпус для психически больных— «кошкин дом», КД. Есть маленькая тюремная больница с«хатами», вкоторых люди задыхаются отвлажности, икоторая тоже изолирована отвсей остальной тюрьмы. Есть «воровской» «продол», где сидят самые отчаянные нарушители режима, воры илюди поособо резонансным делам.

Местные сборки— прихожие СИЗО— можно использовать вкачестве декораций для фильмов ужасов. Знаете этот сюжет, когда сквозь выкрашенные аккуратненькие стены проступает грязь, тлен, надписи, раскрывающие ужасные тайны педофилии иубийств? Вот, тогда выможете представить бутырскую сборку. Они разрисованы народной живописью, сделанной восновном потушенными бычками. Основная сборка— воплощенноезло. Туда набивают людей битком, они непрестанно курят, разговаривают иждут, пока менты переложат карточки иначнут пропускать ихчерез «аэропорт»— личный обыск. Свведением запрета курения вобщественных местах наволе ситуация унас несколько улучшается, ижелающих начинают закрывать на«некурящую» сборку, где значительно чище именьше людей. Правда, периодически нас, «болотных» подельников, нехотят сажать вместе— чтобы мынеобсудили подробности дела. Каждый раз мысосмехом объясняем ментам, что все, что нам было необходимо, мыза50–60 заседаний суда успели обсудить неединожды.

Интернационал

Вавтозаке Коля (фигурант «болотного дела» Николай Кавказский арестован виюле 2012-го, в2013-м его амнистировали) поет «Интернационал». Мысчастливо подпеваем— все, кроме Ярика (фигурант «болотного дела» Ярослав Белоусов арестован виюне 2012-го, виюне 2014-го получил два споловиной года колонии, всентябре тогоже года освободился). Ялюблю этих ребят идико рад, что сейчас они рядом сомной. Без них, уверен, былобы вразы труднее. «Болотное дело» начиналось сСашки [Духаниной], задав тот уровень понимания ситуации, которому остается только следовать. Когда ееарестовывали вБасманном суде, никакого дела-то еще инебыло, все только были перепуганы дочертиков. Андрея (фигурант «болотного дела» Андрей Барабанов задержан вконце мая 2012-го, виюне 2014-го осужден натри года исемь месяцев; вдекабре 2015-го освободился) задерживал взвод автоматчиков, который ворвался вквартиру ночью скриками «Напол!». Дена [Луцкевича] прессовали наПетровке, пытаясь получить показания налидеров оппозиции.

Сомной-то ничего такого небыло. Меня задерживали аккуратно, даже вежливо. Яточно знал, как себя вести. Я«лайтовый» политзэк; мои близкие— больше политзэки, чемя. Так что ялюблю этих ребят. Завозможность поговорить вдушном пенале автозака о[философе Славое] Жижеке. За«Интернационал», книги, которыми мыобменивались, ималявы, кочевавшие из«хаты» в«хату»— вних мыобсуждаем [президента Чили] Сальвадоре Альенде и[философа иписателя] субкоманданте Маркоса.

Участники «болотного дела» Владимир Акименков, Сергей Кривов, Андрей Барабанов и Алексей Полихович в суде, 15 августа 2013 года
Фото: Евгений Фельдман / «Новая газета»

Примерно раз вмесяц нас посещала ОНК [Общественная наблюдательная комиссия]. Мывполне отдавали себе отчет втом, что сидим вблагоприятных условиях благодаря регулярным посещениям правозащитников иобщему шуму вокруг дела. Отношения садминистрацией сносные, среди них есть пара ментов, скоторыми можно даже пошутить— икоторые могут пошутить стобой. Ямного переписывался сВаней Белоусовым— фигурантомделаоподрыве фонарного столба наМанежной площади. Ваня стойкий боец ичестный человек, бодается ссистемой шестой год, ичто важно, витоге одерживает верх надней. Япишу Ване «мулю», тюремное письмо, ноона теряется где-то подороге между нашими хатами. Мыдолго орем через решетку друг другу исоседям впопытках отыскать пропажу инаходим ее— где-то задержалась, нопосле поднятого шума пришла поадресу. Наследующий день один изсотрудников [СИЗО], ккоторому мысВаней оба относимся снекоторой симпатией, интересуется, как мои дела обстоят икогда насвободу, апотом, лукаво щурясь, говорит: «Отыскали мулю-то сВаней? Какой-то черт морозил подороге! Ничего важного-то небыло там написано? Ну, бывай, больше так некричите». «Морозить»— это значит препятствовать контакту, изолировать или задерживать.

Живя ссотрудниками бок обок, привыкаешь сними взаимодействовать идаже вчем-то относиться кним по-человечески. Парадоксально, нопосле отсидки кажутся глупыми две такие разные кричалки, посвященные ментам: идинамичная— ACAB, иагитирующая— «Полиция снародом». Первая вводит принцип коллективной ответственности, сжатый долозунга, что неправильно— ответственность лежит наличности, аненагруппе. Вторая— наивная ивызывает усамих ментов усмешку. Служить они будут кому угодно, пока сами чувствуют себя более-менее вбезопасности.

Свадьба

На6июня 2013 года унас сТаней назначена свадьба, нонаэтотже день намечено первое заседание нашего долгого суда. Судья повел себя человечно ипозволил перенести свадьбу на13-е— без лишнего оформления документов.

Явобрезанных поколено джинсах ибелом поло, Таня— впростом белом платье. Пришли отец, мачеха, дед, члены ОНК Зоя Светова иЛидия Дубикова. Все плачут, амысТаней нет; тообнимаемся, тодержим друг друга заруки. Язамечаю, что еемаленькие острые локти немного дрожат. Родители забыли кольца, мой друг должен передать ихнапроходной моему отцу, аонпринесет ихсюда. Ждем минут 20. Теперь никто непризнается, что эту задержку организовали специально, отыгрывая нам время— номне хочется думать именно так.

Нам эти росписи икольца ненужны, дело невних совершенно, нософормленными отношениями нам будет проще добиваться свиданий, передач, звонков. Даи30 минут без стекла между нами того стоят. Порации начальнику, контролирующему весь процесс, сообщают, что журналисты уже лезут настены СИЗО. Начальник угрожает двумя автобусами ОМОНа, нопочему-томне. Какая русская свадьба без ОМОНа. Сотрудница ЗАГСа вхраме ФСИН под охраной ОМОНа зачитывает нам наши права… Тоесть свадебный текст.

Затем нам позволяют побыть наедине 15 минут. Мыпочти неразговариваем итолько пытаемся взаимно надышаться. Таня предлагает уменьшить меня изабрать насвободу вкармашке. Яговорю, что вплатье нет карманов, даинас потом все равно обоих посадят, атак хоть сижу яодин. Прощаться больно.

Прихожу в«хату» несколько ошарашенный. Сокамерники устраивают праздничный стол. Кола вместо шампанского, свадебный торт, фигурки молодоженов избумаги— все как надо. Паша поздравляет меня ижелает скорейшего освобождения. Сидеть мне еще больше двух лет, благо тогда яэтого незнал. Паша— артист балета иборец запрофессиональные права коллег. Арестован погромкому инадуманному делу, покоторому ему дадут куда больше, чем мне (солист Большого театра Павел Дмитриченко вдекабре 2013-го получит шесть лет колонии— его признают виновным ворганизации нападения нахудожественного руководителя театра Сергея Филина). Мой интерес кполитике оннепонимает, номыдолго сидим вместе идружим.

Доесть торт мынеуспеваем— приходит шмон, «режимники», специализирующиеся наотъеме запрещенного уарестантов. Эти без наводки неходят— пришли, значит, тоже хотят поздравить сосвадьбой. Переворачивают «хату» вверх дном, находят телефон идовольные уходят. Говорят, что вообще-то пришли брагу искать. Браги унас инебыло, небалуемся таким. Симку неотдают, сколько нипрошу. Впринципе несуть, унас еще припрятано. Аномера нужные все вголове— особое тюремное умение. Вспоминаю, как напервом продлении ареста адвокат совершил спецоперацию попередаче мне номера телефона родителей. Прямо насуде, вклетке, вовремя перерыва спрашивает, всели написали всписке напередачу, или нужно еще что-то передать? Показывает мне список, где перед каждой строчкой написана цифра. Восемь бананов, девять щипчиков для ногтей, две зимние куртки. Ну-ну.

Бой барабанов, приговор

Кночи дневной запах баланды напродоле немного рассеивается, начинает пахнуть просто старой тюрьмой. После многих месяцев судов яассоциирую этот запах сотдыхом, едой испокойствием. Если пахнет так, значит долгий день закончен искоро тыпопадешь всвою хату. Дежурные покорпусам делятся новостями: про нас опять говорили поТВ. Готовят общественное мнение кприговорам. Продольные уже наизусть знают, кто изнас вкакой «хате» сидит, поэтому разводят покамерам нас почти автоматически. Пока разводят, рассказывают, что конкретно было вновостях. Обычно, кстати, это нейтральные сообщения одопрошенных свидетелях ивцелом опроисходящем насуде. Конечно, без особенных подробностей дела, которые могут сформировать неудобное мнение узрителей. Главное— это обеспечить видимость суда, свободы слова, свободы вообще.

Пару первых месяцев мысудимся вмаленьком зале Мосгорсуда, потом вбольшом зале, потом переезжаем вНикулинский суд, апод самый приговор— вЗамоскворецкий. Зал почти всегда набит зрителями: родными, сочувствующими ижурналистами. Мыизбалованы вниманием. Нашим делом постоянно надоедают президенту Путину навсяческих пресс-конференциях. Встреча списателями? Владимир Владимирович, акак там «болотное дело»? Прямая линия? Господин президент, яопять поповоду «болотников».

Оглашение приговора участникам «болотного дела», 24 февраля 2014 года
Фото: Евгений Фельдман / «Новая газета»

Прокуратура считает, что мы6мая хотели прорваться кКремлю. Устроить горячую линию спрезидентом иего ближайшим окружением. Ясмотрю съемки задержаний скакой-то оппозиционной акции. Толпа скандирует «Позор!», аменты выдергивают людей поодному итащат ихвмашины. Выглядит это печально. Пытаюсь вспомнить, былоли такое наБолотной площади 6-гомая. Помню мат, крики «Ребята, помогите!» и«Нетрожь, сука, деда!» издесятка глоток ибарабаны. Наверняка и«Позор!» тоже было. Тоесть да, Болотная, безусловно, выглядела агрессивнее среднестатистической акции протеста. Ноэто если сравнивать сроссийской действительностью. Агде-нибудь вЕвропе такие стычки сполицией происходят регулярно, игодами тюрьмы заканчиваются они крайне редко. Самооборона— это тоже агрессия, направленная вответ.

Мне запрашивают пять споловиной лет колонии. Это много. Яначинаю считать, сколькоже нам скостит [судья] Никишина? Полгода максимум. Тоесть пятьлет. Отсидел яуже два споловиной. Значит, еще столькоже. Зал вздыхает иохает. Япытаюсь уговорить себя, что пять лет— это весьма небольшой срок, люди сидят куда больше, нополучается уменя это плохо.

Итоговые три споловиной вызывают облегчение. Япочти искренне улыбаюсь. Нас приговаривают вморозном феврале, внаглухо перекрытом Замоскворецком суде, втечение двух дней. Точнее, спятницы попонедельник сперерывом навыходные. Все знают, что мысядем, никто непитает иллюзий. Судопроизводство вРоссии, как ивыборы, достаточно предсказуемо. Впятницу под окнами зала люди скандируют «Свободу!», ихувлеченно винтят ирастаскивают поавтозакам. ВКиеве тем временем Майдан, расстреливают Институтскую. Кипят споры— сыграет это против нас илиза. Кто-то досих пор считает, что еслибы неМайдан, насбы отпустили подомам. Ну, конечно.

Впятницу окрестности суда зачищают заранее, людей задерживают еще уметро. Всамом суде усиленный конвой, три собаки, человек 30 ментов внизу, вместе снами. Среди них выделяются двое, один больше меня вдва раза, другой— втри. Они держатся вместе ипри тщательном обыске пытаются провоцировать. Пока слабовато.

Впонедельник Никишина продолжает долго инудно читать свой творчески переработанный конспект обвинения, там про «общность психологического состояния людей, склонных кпротестным выступлениям против власти» и«неизвестных лиц внеизвестное время». Яеенеслушаю, что она может мне рассказать. Явслушиваюсь вулицу, оттуда снова доносится знакомое попятнице «Свободу!», так еще исритмичным боем. Ярисую себе эту картину: группа радикалов сбарабанщиком прорывает все оцепления, валит заграждения инесется поулице, дымя фаерами. Звук быстро приближается, икажется, что даже невозмутимая Никишина ускоряет чтение, словно опасаясь, что неуспеет дотого момента, когда звук подберется кокнам, ворвется сюда изаглушит еечеканные формулировки.

«Свободу!» приближается, достигает максимума итакже быстро начинает удаляться. Итут японимаю: нет никакой группы радикалов. Людей задержали уметро, везут вОВД, они стучат постенкам автозака, искандируют прямо оттуда.

Автозак уезжает, аяприговорен. Нас спускают вниз, вподвал, все доболи знакомо иобыденно, внутренние ощущения почти сравниваются вэту секунду срутиной системы. «Мусор», который втри раза больше меня, все-таки достигает успеха— поддавшись напровокацию, яназываю его «тупицей» иполучаю пару ударов вголову ивногу.

Так ядостиг дна своего Мальстрёма. Через какое-то время, очнувшись, оказываюсь тут, навыходе изколонии. Ястою между мирами, между двумя дверьми. Потом выхожу.

Алексей Полихович

Москва

Оригинал


Комментарии (0)

Создание и продвижение сайта