«В России государство намного хуже населения» Социолог Элла Панеях — об убеждениях, ценностях и страхах россиян

Блоги 19 февраля 2016 34269 0

все блоги автора

Meduza

интернет-издание

24февраля вМосквепройдетпубличная лекция социолога Эллы Панеях отом, естьли уроссиян своя особая система ценностей посравнению сжителями других стран. Лекцию организует просветительский проект InLiberty при поддержке «Медузы» иDITelegraph врамках проекта «Возвращение этики». Перед лекцией Элла Панеях рассказала журналисту «Медузы»Андрею Козенко, что ценности граждан России нетак ужотличаются отевропейских, ноихподавляет страх перед государством— несамым эффективным, нопостоянно вмешивающимся вдела людей.

—Ввашей лекции пойдет речь обособом менталитете россиян. Аонвообще существует?

—Такого явления как менталитет несуществует! Социолог при слове «менталитет» начинает морщиться. Есть различные культурные особенности. Они уроссийских людей нетакие особенные, как это кажется нам изнутри.

Что обычно пытаются вложить впонятие «менталитет»? Какой-то особый психологический профиль, специфические особенности мышления. Носоциологическая наука давно научилась раскладывать это наразные элементы. Иименно они вразных обществах различаются. Инетолько вобществах— уразных социальных групп, уразных людей внутри одной культуры они отличаются еще побольше, чем улюдей изразных стран.

Самый простой пример: умолодых иустарых людей разница ввосприятии мира— очень большая, иэто всем понятно. Тоже — умужчин иженщин, которых вдовольно-таки патриархальном российском обществе воспитывают совершенно по-разному. Всоцопросах сплошь ирядом ответы наодни итеже вопросы умужчин иженщин различаются больше, чем, скажем, урусских инемцев.

Понятие менталитета— жутко запутывающее. Еслиже посмотреть наотдельные элементы мировоззрения, томыувидим, что вчем-то люди вРоссии слабо отличаются отлюдей вЕвропе, авчем-то— довольно сильно.

Существует представление, что вроссийской культуре ценности— очень своеобразные, сильно отличающиеся отевропейских. Мывсе такие коллективисты, неценим индивидуальность, ценим какую-то мифологическую соборность. Когда это начинают раскладывать наэлементы иизучать: как выотноситесь кэтому, какбы высебя повели втакой ситуации, нужноли людям запрещать одно поведение ипоощрять другое— выясняется, что нет вроссийской культуре таких ценностей, которые страшно отличают ееотостальных. Вообще говоря, миф освоем особом пути существует буквально вкаждом обществе.

—Акак выопределяете, что является ценностью, ачто нет?

—Ценности— это представления людей отом, что такое хорошо ичто такое плохо. Иэто представления, всоответствии скоторыми граждане готовы действовать против собственных интересов.

Ценности нужно отличать отобщественной нормы, оттого, что мыделаем, чтобы неслишком отличаться отдругих. Это убеждения, или представления омире. Английский термин «beliefs» иногда переводят как «убеждения», ноэто убеждения невтом смысле, что я— кпримеру, либерал. Это наши убеждения отом, как устроенмир. Ценности— это что-то, всоответствии счем тебе надо поступать вне зависимости оттого, что тебе заэто прилетит.

Как это измеряют? Классический путь— социологическими опросами. Например, людей спрашивают, какие изнескольких жизненных ситуаций онибы предпочли. Выхотите, чтобы вокруг вас было много людей сопределенными характеристиками или мало? Чтобы выбыли готовы запрещать другим людям? Нужноли запрещать внебрачный секс? Нужноли запрещать употребление наркотиков? Аесли нужно, токак нужно наказывать тех, кто это делает, строго или мягко? Итак удается получить картинку декларируемых ценностей: что люди обэтом говорят.

Российские ценности несильно традиционные, они очень светские— унас нерелигиозная страна. Это странно слышать тем, кто варится вовсех этих православных декларациях, нонасамом деле, стоит поспрашивать людей истановится понятно: вРоссии секулярное общество— после советского атеизма это неочень странно. Кроме того, унас очень индивидуалистическое общество. И, наконец, вРоссии гораздо больше ценят стабильность игораздо меньше ценят изменения ипрогресс.

Недавно вышла статья, вкоторой коллектив под руководством Владимира Магуна провел довольно глубинные исследования— межстрановые сравнения поЕвропе. Апотом, поэтойже методике, сделал тоже самое вРоссии исравнил. Ивот побольшинству критериев Россия— всередине спектра, нормальная такая европейская страна.

—Апочему, если унас схожий набор ценностей, мытак по-разному живем?

—Дело вомногих факторах, иценности здесь, вполне возможно, далеко ненапервом месте. Например, вРоссии государство намного хуже населения. Государство такого качества обычно бывает встранах, которые попараметрам качества— образованию, размеру человеческого капитала, детской смертности— отстают отРоссии вмеждународных рейтингах надесятки позиций.


Элла Панеях
Фото: личная страница в Facebook

—Ивсеже. Довольно сильные патерналистские настроения содновременным презрительным иподозрительным отношением кчиновникам. Пренебрежение законами иправилами— начиная отмелких взяток впаспортном столе изаканчиваяПДД. Нопри этом вРоссии много добрых иотзывчивых людей. Они помогают соседям, кормят гостей супом. Это все-таки неназывается «менталитетом»?

—Если человек нехочет разбираться вогромном количестве элементов, изкоторых это все состоит, томожно говорить слово «менталитет» исчитать, что сказал что-то умное.

Нувот, например, поговорим про пренебрежение правилами. ВРоссии плотность правил как вГермании, акачество— как вГане. Очень плохие законы, при этом ихочень много. Обычно там, где неумеют писать законы, ихинемного, атам, где умеют, накручивают много-много правил— люди стонут отбюрократии, ноиправила непротиворечат друг другу. ВРоссии люди окружены огромным количеством мелочных правил, иследовать имвсем невозможно. Они противоречат друг другу, заними неуследишь, они все время меняются. Что людям остается? Придумать какие-то причины, почему ихнарушать оптом. Вот это объективная, рациональная составляющая. Это вообще непро то, как люди думают, апро обстоятельства, вкоторых имприходится жить.

Совершенно другой аспект тойже темы. Большое количество формальных правил требует уверенности— те, кто будет ихприменять, будут делать это честно идобросовестно. Если все вокруг верят, что каждый чиновник берет взятки, значит самое рациональное иразумное, что выможете сделать— научиться обходить правила.

Третий параметр— ужасающе низкая организационная культура. Мыбоимся нетого, что чиновник потребует снас взятку, атого, что онпотеряет нашу бумажку, имыпопадем вбюрократическийад. Система совершает очень много ошибок. При такой организационной культуре правил должно быть гораздо меньше— угосударства просто нет возможности обеспечивать корректное правоприменение.

При этом люди, живущие вРоссии, оказываются довольно успешными эмигрантами. Вистории Америки русская эмиграция— одна изсамых успешных. Это люди, которые быстро набрали статус, сделали карьеру инормально живут вправовой среде, которая требует законопослушания. Нет ничего такого вроссийской культуре, что мешалобы людям жить поправилам там, где эти правила разумны.

ВРоссии очень плохо пишутся законы, ипомере ужесточения режима они пишутся все хуже, потому что нет обратной связи. Правила пишутся отбалды. Нет дискуссий, нет диалога, нет площадки для обсуждения. Впоследнее время уже иведомственных экспертов неспрашивают, когда пишут законы, про независимых-то давно забыли. Иполучается, что даже вотсутствие злонамеренности просто неудается просчитать, какие проблемы возникнут, если очередное правило будет введено. Ввели электронную очередь вполиклиниках— иврачи теперь неимеют возможности провести лишние пять минут спациентом. Это реальные потери здоровья для пациентов, ктомуже врачи оказались страшно перегружены. Никто этого эффекта нехотел. Просто вся политическая система вцелом недает возможности ниспросить, нипоучаствовать тем, кто вэтом понимает.


Голосование в госдуме
Фото: Александр Шалгин / пресс-служба Госдумы РФ / ТАСС / Scanpix

—Получается, люди просто подстраиваются под систему истановятся такими?

—Мне представляется, что вРоссии сейчас люди гораздо меньше руководствуются своими ценностями, чем мы— социологи— привыкли думать, глядя натеории, созданные наматериале западных стран или настоящих традиционных обществ. Если для западного социолога— ясейчас ссылаюсь наАвнера Грейфа— нормы, ценности иубеждения омире— это три равноправных компонента общественных институтов, товРоссии мывидим несколько другое соотношение.

Эта мысль уменя появилась, когда яучаствовала висследованиях, вкоторых применялись иколичественные, икачественные методы. Мыраздавали людям анкеты, проводили сними глубинные многочасовые интервью, ипри этом еще анализировали статистику обихдеятельности, отчеты, данные.

Что мывидим: люди декларируют одни ценности, анапрактике следуют другим. Вот судья, ееванкете спрашивают: что для вас самое главное вработе— законность, аккуратность вработе, гуманизм… Она говорит: для меня самое главное— закон. Амысмотрим, как напрактике работают судьи ивидим, что они работают так, чтобы сделать все всрок, поправилам, аккуратно оформить документацию, исделать как можно больше работы вкак можно меньший срок. Это значит, что насамом деле уних бюрократические ценности, анелегалистские.

Азаконом манипулируют, как хотят— инетолько ради себя, любимых, как все думают, автом числе идля того, чтобы реализовать теценности, вкоторые они реально готовы вкладываться.

Дальше мыпереходим наследующий уровень иначинаем анализировать процедуру принятия решений. Итут мывидим: люди следуют своим реальным ценностям исключительно там, где имзаэто ничего небудет. Они готовы пожертвовать только очень маленьким кусочком собственного благополучия для того, чтобы быть хорошими всобственных глазах. Люди, находящиеся надостаточно высокой властной позиции, достаточно статусные люди свысокими этическими стандартами, готовы принять только очень маленький конфликт сокружением ради того, чтобы оставаться приличными людьми. Слабенькие уних ценности.

Что еще важно: вРоссии люди врут при проведении соцопросов гораздо чаще, чем виностранных обществах. Существуют американские статьи про то, как люди меняли задним числом свои ответы отом, закого они голосовали навыборах. Тоесть ихспрашивали, закого они голосовали, они отвечали, ауже через несколько лет дочетырех «лишних» процентов опрошенных говорили, что голосовали запобедителя. Задним числом хотели произвести впечатление умных— иврали социологам.

—Апочему люди врут всоцопросах? Ониже там анонимны, просто участники выборки.

—Наэто есть много причин. Вот ятолько что привела американский пример. Так вот, вРоссии процент людей, которые через несколько лет говорят, что голосовали запобедителя, иговорят неправду, становится двузначным. Тоесть такое явление есть везде, новРоссии оно очень ярко выражено.

—Так почему?

—Существует три наиболее распространенные причины. Во-первых, люди просто хотят показаться лучше, чем они есть. Они беспокоятся, что оних подумает человек сопросником, которому они смотрят вглаза или говорят сним потелефону. Сидит, например, такой идумает: вот ядурак, голосовал запартию, которая проиграла ивообще никуда непрошла, голос мой пропал, что этот чувак сблокнотом обо мне подумает? Ичеловек врет.

ВРоссии неочень наказывают завранье, неочень стыдятся говорить неправду. Ядумаю, это последствия советского двоемыслия, которое было практически нормой. Требовалось непросто невозражать, авставать иговорить: верю партии иправительству. Поэтому унас очень низкая цена слова. Ясейчас говорю непро обещания, апросто про слова: сообщить ложную информацию неочень-то изазорно.

Во-вторых, унас режим встране авторитарный, ионнаходится впроцессе трансформации всторону еще большего ужесточения. Соответственно, люди живут сощущением, что нелояльную мысль высказывать опасно. Даинепонятно, где остановиться: когда тыговоришь, что неиспытываешь доверия кпрезиденту— это нелояльное высказывание, конечно. Алояльноли сказать, что тынеиспытаешь доверия кмуниципальной власти? Сейчас вродебы ничего страшного, акто знает, что будет через три года? Останетсяли лояльным всвете пропаганды традиционных ценностей, мнение отом, что свобода абортов— это нормально? Кто знает. Илюди навсякий случай перестраховываются. Словом, яубеждена, что процент лояльного вранья достаточно высок, хотя надо сделать две оговорки: мынеможем его измерить, имынеможем сказать, что все люди, которые вопросах кривят душой, думают насамом деле.

Наконец, третий фактор— низкое доверие. Экстремально низкое доверие людей друг кдругу, кправоохранительным структурам иособенно кгосударству вцелом. Люди могут нежно любить его, хвалить зааннексию Крыма, нопри этом, когда кним приходит участковый, они напрягаются истараются лишнего слова несказать.

Санкт-Петербург. Во время митинга в поддержку результатов референдума за воссоединение Крыма с Россией
Фото: Алексей Светлов / ТАСС

—Адвоемыслия сейчас стало больше? Это можно как-то зафиксировать?

—Как человек, живущий встране, ядумаю, что его стало больше. Ноусоциологов вообще неочень хорошо сизмерением чужой искренности. Унас нет машинки для чтения мыслей. Единственное место, где унас получается достоверно измерить искренность— это когда удается сравнить то, что люди говорят, стем, что они делают.

—Выдоверяете опросам ВЦИОМ идругих близких кгосударству социологов?

—Ятвердо уверена, что конкретно воВЦИОМе опросы проводятся, аихрезультаты нерисуются наколенке.

Другое дело, что, для того чтобы получить нужный результат, ненадо ничего фальсифицировать. Для этого нужно неправильно задать вопросы, часто просто поставить ихвопределенном порядке. Часто вообще достаточно задать вопрос, который неследовалобы задавать вданном месте вданных обстоятельствах.

Вот пример: ВЦИОМидетвКрым изадает вопрос, поддерживаетели выидею еще немного посидеть без света, нонеподписывать договор сУкраиной, потому что вэтом договоре политически неустраивающие нас формулировки. Такой опрос недает ответа— действительноли жители Крыма хотят имогут потерпеть. Это ответ навопрос, готовыли они такое сказать опросчику, который позвонил импотелефону вновогоднюю ночь.

Конкретный респондент может сто раз поддерживать присоединение Крыма, ноонживет нааннексированной территории, накоторой, заметьте, правила поменялись скачком, отгораздо более свободных илиберальных кгораздо более авторитарным. Ивэтот момент онбудет осторожнее, чем граждане вобычной российской глубинке. Вот если жителей некого условного Урюпинска спросить, готовыли они натаких-то условиях потерпеть отключение электроэнергии посреди зимы, то, какими политически пугающимибы нибыли формулировки, результат былбы получен совсем другой. Граждане вРоссии вовсе незапуганы дотакой степени.

Так что навыходе научная информация унас теперь есть такая: если вночь наНовый год позвонить крымчанам изадать имвопрос про свет, они ответят так, как ответили.

—Авелика ценность этой информации снаучной точки зрения?

—Это вообще ненаучные данные. Что ямогу изэтого извлечь? Ну, теперь явижу, насколько люди тревожно инеуверенно себя там чувствуют. Янеделаю вывод, что они неперестали быть рады присоединению.

—Высказали, что государство вРоссии гораздо хуже, чем население. Аможноли изэтого сделать вывод, что лучше всего всовременной России себя чувствует бюрократия как класс? Люди, которые олицетворяют государство?

—Яизучаю бюрократию, довольно долгое время занимаюсь социологией государственных организаций. Когда мысними взаимодействуем как граждане, нам кажется, что они чувствуют себя замечательно. Намного лучше нас, это ужточно. Ноизнутри люди там чувствуют себя ужасно. Они находятся внапряжении истрахе, всостоянии унизительной зависимости, иеще они страшно перерабатывают. Невезде, нокак правило.

Если уучреждения, кроме перекладывания бумажек, есть какая-то титульная функция, связанная собслуживанием живых людей, они перерабатывают. Полиция перерабатывает. Работают больше восьми часов вдень, заняты, правда, восновном, нетем, отчего есть польза— имитируют бурную деятельность исоздают видимость следования правилам путем составления невероятного числа бумаг иотчетов.

Вбюджетной сфере перерабатывают везде. Бюджетная сфера неограничивается только бюрократами; врачи, учителя— они тоже перерабатывают сострашной силой. Бюрократическая нагрузка заполняет все доступное время, так что натитульную деятельность остается чутьли нетолько внерабочие часы сотрудника.

Люди избюджетной сферы все время находятся под прессом. Это нетолько страх потерять работу, ноивозможность попасть под уголовные репрессии. Огромный документооборот непредполагает, что его можно генерировать добросовестно. Акаждая бумажка, переписанная задним числом— служебное нарушение.

Одновременно сэтим унас встране существует феномен, который коллеги изВШЭ назвали «уголовным регулированием бизнеса». Насамом деле, шире— это уголовное регулирование всех, кто генерирует какой-то документооборот: ибизнеса, иНКО, игосударственных, бюджетных учреждений. Унас правоохранительные органы склонны толковать любое нарушение как уголовное преступление. Даже такое, которое по-хорошему должно былобы быть всего-то поводом для увольнения, служебного выговора, административного преследования, наконец. Эти люди совершенно несчастливы.

—Аправильноли японимаю, что заводящие уголовные дела следственные органы, надзорные, находятся точно под такимже давлением?

—Особенно полиция. Сотрудники более влиятельных иболее компактных ведомств еще как-то могут надеяться, что ихзащитят.

Конечно, силовики являются привилегированным слоем. Ну, ичиновники, если говорить овысоком уровне. Этих людей прикроет ихведомство, сними нехотят ссориться суды. Истатистика показывает, что вотношении тех, кто был частью системы, зачастую выносятся мягкие приговоры, они пользуются реальной презумпцией невиновности. Когда всуде оказывается бывший следователь, например, товдруг выясняется, что уподсудимого есть права, что судьи умеют слушать адвокатов, умеют толковать сомнения впользу обвиняемого. Часто они выходят сухими изводы непотому что имкто-то нарушил закон, апотому что, вотличие отобычного процесса, судьи нестали подсуживать обвинению. Так тоже бывает.

—Авот предприниматели— уних таких льгот нет?

—Предприниматели находятся примерно втомже положении, что люди без привилегий. Содной стороны, понятно, что упредпринимателя выше статус, унего могут быть связи, унего будет платный адвокат, что среднестатистически большая редкость. Сдругой стороны, судьи кним предвзяты, несчитают возможным относиться кним лояльно. Есть другие группы, поотношению ккоторым судьи проявляют большее снисхождение. Например, они неохотно сажают студентов. Нобывших правоохранителей они сажают существенно более неохотно, чем студентов.


Владелец АФК «Система» Владимир Евтушенков на слушаниях в суде по продлению его домашнего ареста
Фото: Артем Коротаев / ТАСС / Scanpix

—Вот мыуже обсудили несколько больших групп. Скажите, авРоссии вообще остались люди снормальными ценностями, живущие спокойно, говорящие то, что думают, инеиспытывающие давления?

—Поведение человека определяют нетолько его ценности. Его определяет еще икартина мира, ситуация вокруг. Ябы несказала, что люди, разделяющие европейские ценности, сейчас ничего небоятся идышат спокойно. Иэто непотому, что они трусливые, апотому что сейчас действительно происходит экспансия государства вчастную жизнь.

Перестала срабатывать любимая многими вРоссии максима— кому янужен, меня никто нетронет, если янебуду выступать. Тыневыступал, ноктебе пришли, иларек твой снесли вместе стоваром. Скажи еще спасибо, что невместе стобой. То, чтопроисходиловМоскве— это нелюди пришли кгосударству, аоно клюдям, итаких примеров становится все больше. Как следствие, граждане, которые выстраивали себе индивидуальную жизненную стратегию, испытывают давление иподвергаются рискам. Иглавные изэтих рисков пока еще— неполитические.

—Акакие?

—Ну, вот мэрия Москвы решила сделать вгороде красиво. Есть разные версии, кто наэтом нагрел лапы, нодавайте просто поверим имнаслово— хотелось красиво. Она пошла иснесла павильоны уметро, оставила людей без бизнеса иработы. Анапредъявленные свидетельства особственности сказала, что нечего прикрываться бумажками. Давайте подумаем оследующем шаге: какими бумажками выприкрываете владение своей приватизированной квартиры? Всели они получены позакону? Ладно, давайте небудем брать экстремальные ситуации, вкоторых кровавый режим придет выселять вас изквартиры, отаких страшных вещах думать неприятно. Новот представьте, пришли квам иговорят: увас незаконно балкон застеклен, разберите. Это неполитика, ноэто вторжение навашу территорию, которую выблагоустраивали так, как вам было удобно.

Несколько лет назад яначинала работать вкачестве преподавателя аспирантуры. Ясоставляю свою первую программу, имне сообщают: изучебников, которыми выпользуетесь, ниодна книга недолжна быть старше пятилет. Это регулирование, это государство так решило. Натот момент единственной годной хрестоматии попредмету, который ясобиралась преподавать— исполнилось ваккурат ровно шестьлет. Ясидела, какбы это сказать, очень удивленная.

—Тоже самое вторжение, посути.

—Да, нообратите внимание нанюанс. Если тычитаешь посвоей авторской программе для аспирантов, которых мало, утебя проблемы стаким правилом. Аеслибы тычитал постандартному массовому учебнику для, скажем, социологических факультетов непрофильных ВУЗов?. Учебник иправда обновляется раз внесколько лет, потому что унего большой тираж, онпростой, оннужен всем нанеочень высоком уровне образования. Иполучается, что правило прицельно бьет понестандартным ипоотносительно продвинутым формам деятельности.

Вообще, чем больше происходит развитие втой или иной сфере, тем большей проблемой для нее становится плотная сетка формальных правил. Она ограничивает развитие. Поэтому, например, вРоссии при таком высоком среднем уровне образования так мало процветает, скажем, IT-бизнес. Новое непомещается встарые правила, если они неоставляют воздуха

    Андрей Козенко

    Москва

    Оригинал

    Комментарии (0)

    Создание и продвижение сайта