Как вывести экономику из комы

Блоги 7 августа 2015 252208 0

все блоги автора

Александр Аузан

доктор экономических наук, декан экономического факультета МГУ,член Экономического совета при Президенте РФ

О том, в какой ситуации находится российская экономика, как ее реанимировать и на что делать ставку в будущем, рассказывает доктор экономических наук, декан экономического факультета МГУ имени М.В. Ломоносова, президент Института национальных проектов, член Экономического совета при Президенте РФ и Правительственной комиссии по проведению административной реформыАлександр Александрович Аузан.

Какой диагноз вы бы поставили российской экономике?

Сейчас наступает клиническая смерть экономики. Это состояние, когда останавливается экономическое сердце — инвестиционный мотор. Замедление идет с 2011 года, это не неожиданность для экономистов. Санкции, падение цен на нефть только обострили и ускорили то, что все равно бы произошло.

Почему экономическое сердце перестает биться?

Потому, что страна 50 лет, с 1965 года, с открытия Самотлора — крупнейшего в России нефтяного месторождения— боролась с желанием выйти на пенсию. Месторождение было открыто втот момент, когда пытались проводить косыгинские экономичес­кие реформы. И власть решила: бог сними, с реформами, когда есть нефть. С тех пор это решение неоднократно воспроизводилось разными властями страны. Семь-восемь лет назад экономисты, работавшие над стратегией 2020, дружно сказали: «Сырьевая модель уходит, внутренний спрос недостаточен, поэтому нужно менять модель, иначе произойдет необратимое». Это необратимое и происходит.

Тогда никто не прислушался?

Нефть подорожала, поэтому сработал привычный способ анестезии. Когда она стоила 40 долларов, говорили: «Да, надо что-то делать». Акогда цена на нефть поднялась до 110, сказали: «Отойдите, жизнь налаживается».

Как оживить экономику?

Когда наступает клиническая смерть, первым делом надо запустить сердце. Откладывать нельзя. Это еще непереход к новой модели, это спасение экономики от падения. Именно это— а не социальная стабильность ине диверсификация — наша главная задача на ближайшие три года. А уже потом надо думать, как переходить кновой модели.

Каким образом можно запус­тить инвестиционный мотор?

Есть два способа. Первый — провести структурные реформы, создать привлекательный инвестиционный климат, и тогда начнет работать магнит, притягивающий частные инвестиции, отечественные и зарубежные. Это курс, на котором настаивают правительство и Центральный банк России. Я считаю, что делать это нужно, ноэффекта не будет: для того, чтобы притекли инвестиции, недостаточно улучшить инвестиционный климат. Потому что идет война— холодная, экономическая, которая периодически вспыхивает и как горячая отнюдь неврамках гражданской войны наУкраине, — все гораздо шире исерьезнее. Этот факт резко противоречит либеральному экономическому курсу правительства. Если действует режим санкций, какие могут быть иностранные инвестиции?! Плюс война — это всегда риски для отечест­венных инвестиций: не понятно, чего ждать и что будет.

Можем ли мы сделать ставку навосточные рынки?

Нам их не хватит, у них другая структура. Чтобы подобраться к арабским «исламским финансам», нужно 10—15лет. К тому же по мощности эти рынки резко уступают западным. Так что мы не можем проводить этот курс без европейских и североамериканских финансовых рынков.

Каков второй способ лечения экономики?

Вброс государственных инвестиций. Ксожалению, их гораздо меньше, чем представляется многим, потому что мы не должны рассматривать резервы Национального банка как источник таких инвестиций: они нужны только для поддержания макроэкономичес­кой стабильности. Сегодня госинвес­тиции могут составить поразным расчетам от семи до девяти триллионов рублей, и это совсем не много. Докризиса годовые инвестиции в России были 15 триллионов, так что нынешних средств не хватит ина год. Кроме того, государственные инвестиции — это нечто вроде электрошока, ­стимуляция сердца. Оно начнет ­стучать, но потом снова может остановиться.

Если делать массовый вброс государственных инвестиций, наверняка придется вводить валютные ограничения по периметру, иначе деньги исчезнут— их быстро инезаметно для нас поглотит мировой рынок. Ввести эти ограничения проще, чем остановить холодную войну. Они не коснутся населения, конвертации— только движения капиталов. Но это все равно плохо: если всех впускать иникого невыпускать, инвесторов неостанется.

Я убежден, что метод вброса госинвестиций будет применен. Даст ли он результат, неизвестно. Конечно, удастся запустить какие-то ­проекты, восновном инфраструктурные, втом числе, может быть, важные для нашего самоощущения: космос, Арк­тика. Удастся поднять темпы роста — недопяти процентов, нододвух-трех к 2018 году. И все. Если не заработает постоянная связка государственных ичастных инвестиций, то темпы все равно упадут — только резервов уже не будет. И мы окажемся в той же точке, но в более тяжелом положении.

Какое решение предлагаете вы?

Нужно внедрять сложные схемы государственно-частного партнерства, создавать специальные общества для инвестирования в инфраструктуру, чтобы под гарантии государственных денег выпускать облигации и вкладывать частные деньги, например пенсионные, под государственные гарантии их доходности. То есть сплетать такие комбинации государственных ичастных денег, чтобы был не только впрыск адреналина, заставляющий сердце биться, но и пошла поддержка частных инвестиций. При этом надо закончить войну. Это задача не гуманитарная, не военно-политическая, аэкономическая. Иначе, как бы мы ниулучшали климат, мы не получим для нашей промышленности достаточных дешевых кредитных ресурсов.

Как закончить войну?

Трудный вопрос. Мне кажется, важно разработать, как я его называю, «план мирной авантюры». Из-за грома военно-политических новостей мы забыли, что происходит с экономикой Украины. Она фактически на грани дефолта и банкротства. Это 45-миллионная страна, крупный транзитер, который не только российский газ перекачивает, но и остается нашим каналом общения с Евросоюзом — главным деловым партнером России. В случае краха украинской экономики неприятности затронут очень многих — Польшу, Белоруссию, Россию, Молдову, Румынию, далее везде. Разрушится социальная система — и будет не миллион беженцев, а значительно больше; возникнут затруднения с транзитом.

Мы должны вместе с Европой предотвратить этот крах. Может быть, для этого надо создать экономичес­кую группу в нормандском формате: Россия, Украина, Германия, Франция. Америка тут ни при чем, для нее это геополитический, а не экономический вопрос. Ни одна из сторон не осилит этот план в одиночку: он дорогой. ОтУкраины тоже потребуются жертвы: ей придется из режима проедания денег перейти в режим сложных реформ, пока не понятно каких.

Спасение украинской экономики не только помирит нас с Европой, ноидаст нам дополнительные выгоды: восстановление отношений сУкраиной — это еще и восстановление промышленных цепочек, которые нужны обеим странам.

Давайте посмотрим на долгосрочный аспект реанимации нашей экономики. Как нам перейти к новой модели?

Хотя разговоры о необходимости перехода на другую модель ведутся давно, сырьевой характер нашей экономики усиливается. На мой взгляд, неверно поставлена сама проблема, раз она нерешается. Это не проблема ­диверсификации. Диверсификация — это «давайте делать что-нибудь еще, кроме добычи нефти». Мы попробовали делать свои автомобили — неполучается. Я утверждаю, что и не получится. Поэтому постановка вопроса должна быть такой: «Чем мы можем заместить привычный минеральный ресурс?». Я полагаю, что у нас есть неменее конкурентоспособный ресурс — человеческий потенциал. Мы 150 лет, со времени появления современной науки в России, поставляем миру разного рода таланты. С тех пор на всех перспективных направлениях есть русские специалисты, которые, правда, разрабатывают или внедряют свои идеи в Европе и в Америке. Экономический масштаб этого явления колоссален. Академик Р.М. Энтов подсчитал, что Владимир Зворыкин, автор телевидения, одной идеей создал продукт, равный двадцати годовым продуктам нынешней Российской Федерации. Главная проблема этого ресурса в том, что он «летучий». Если нефть можно загнать в трубу и продавать по контракту, то с талантами это не пройдет. Их можно загнать в шарашку, идеологически мотивировать и некоторое время получать продукт, потому что «родина в опасности». Нодолго на этом не продержаться.

Если мы в состоянии много лет производить качественный человечес­кий капитал, это должно стать нашей мировой специализацией. Нужно нанаши университеты замкнуть мировые студенческие потоки и сделать это предметом экспорта. Заметьте, унас уже предметом экспорта мирового уровня являются в основном ­интеллектуальные продукты, потому что, повторяю, автомобиль, телевизор, холодильник высокого класса мы сделать не можем, а фильм — можем. Экспорт игры «World of Tanks» изРоссии по выручке превысил экспорт реальных танков. Для меня это очень важный и приятный факт. Мы должны поддерживать эти тренды.

Почему мы не можем делать автомобили и телевизоры, а другие гораздо более технически сложные продукты — можем?

Да, мы можем сделать космический корабль, атомную бомбу или гидротурбину. Чем их создание отличается от создания массового холодильника или автомобиля? Тем, что для производства конкурентоспособного автомобиля нужно соблюдать стандарты: чтобы лампочки горели, чтобы допуски были соблюдены и т. д. Нам это очень плохо удается в силу давно заложенных культурных свойств. Авот креативные задачи мы решаем легче. Еще Карамзин писал о русском крестьянине, который каждые семь лет меняет поле, — ему нет смысла работать по стандарту, потому что каждый раз придется осваивать новое поле. Мы внуки того крестьянина. Страна Левшей. Это и хорошо, и плохо. Это означает, что мы можем делать какие-то вещи, которые не может делать никто. Как сказал один американский менеджер, проходивший наш опрос в 2011 году, «если вам нужна одна уникальная вещь — закажите русским, если нужны 10 одинаковых— заказывайте кому угодно, только нерусским».

Исходя из этого, какие отрасли нам стоило бы развивать?

Сферы мировой специализации, которые нужно класть в основу стратегии на ближайшие 15 лет, — это уникальные малосерийные продукты, опытные производства, креативные индуст­рии. Я бы назвал еще одну сферу, где не обязательно соблюдать стандарт, потому что там очень велики допуски,— простые массовые продукты. Например, автомат Калашникова, который, как говорят технологи, ремонтопригоден при помощи кулака.

Можем ли мы переломить свое неуважение к стандартам?

С помощью образовательной, культурной политики, театров, интернета, телевидения можно менять ситуацию так, чтобы стандарт и закон стали определенной ценностью. Стандарт и закон — это одно и то же: правила поведения, только одни — в техничес­кой сфере, другие — в общественной. Страны, которые уважают стандарты, обычно уважают и законы, как, например, Германия. Но мы знаем времена, когда немцы не уважали законов и стандартов. Сравнительно недавно, еще в XVIII веке, они были нацией мечтателей и поэтов. Образ немца — сторонника порядка возник в последние 200 лет в результате сознательных действий германских элит. Его создавали железом и кровью, школой, армией и тюрьмой. Точно так же представление о том, что англичане всегда были сторонниками эволюционного развития на основе традиций,— иллюзия. Они такими стали после «Славной революции», в XVIII веке. А до этого они были первыми людьми, которые казнили своего монарха, которые вели кровавые гражданские войны, участвовали в Столетней войне, — в общем, об эволюции и традициях речь не шла. Так что все можно изменить, если захотеть.

Чтобы человеческий капитал стал конкурентоспособным ресурсом, нужно создать условия, при которых талантам было быкомфортно здесь жить и работать. Что для этого нужно?

Одно из важнейший открытий последних лет его авторы Дарон Асемоглу иДжеймс Робинсон сформулировали в своей книге «Почему нации терпят поражение». Суть открытия в том, что европейские колонисты в разных странах создавали разные ­институты. ВКонго, где нужно добывать алма­зы,— экстрактивные институты, чтобы проще было выдавливать ренту, авКанаде, где они ­собирались осесть,— инклюзивные, чтобы жить было хорошо. Россия — страна экстрактивных институтов: здесь хорошо извлекать прибыли, но семью лучше держать где-то еще. Вахтовый метод жизни — наиболее подходящий для таких стран. Чтобы талантливым образованным людям вРоссии было комфортно, надо изменить тип институтов.

Как это сделать?

На мой взгляд, к этому есть три ключа— о них в своей книге «Насилие исоциальные порядки» пишут Дуглас Норд, Джон Уоллис и Барри Вайнгаст. На основе исторического анализа Англии, Франции и США авторы пришли к выводу, что сущест­вуют три так называемых граничных условия, выполняя которые ­успешные страны начинают отличаться отнеуспешных. Первое. В успешных странах элиты делают законы для себя, апотом распространяют на других. Внеуспешных— законы создают для других, а для себя делают исключения. Второе. В успешных странах организации — политические, коммерческие, некоммерческие — живут деперсонализировано, после того как уходят или умирают их создатели. В неуспешных— организации приспособлены под создателей и болеют или умирают после их ухода. И третье. В успешных странах элиты контролируют насилие коллективно, в неуспешных — делят контроль насилия: тебе военно-воздушные силы, мне тайную полицию.

Все три признака в нашей истории так или иначе встречались. Коллективный контроль насилия был после Сталина, его ввело политбюро ЦК КПСС. Деперсонализированность организаций — была: КПСС, комсомол, ВЦСПС научились жить без товарищей Ленина, Сталина, Хрущева, Брежнева. Унас не было производства законов для себя и распространения их на других. Это попробовал сделать Горбачев, но,к сожалению, ничего не вышло.

Что мы должны предпринять, чтобы решить эти три задачи?

Вопрос о законах, на мой взгляд, — это сейчас вопрос о налогах. Человек должен осознавать, что он платит налоги и за что он их платит, — итогда он поймет, для чего ему законы ичего он хочет от государства, кроме законов.

Чтобы добиться деперсонализации, нужно провести реформу наследования. Страну контролируют 60-летние, и сегодня они подходят к рубежу, когда надо решать, как передавать наследство. Сейчас эта проблема урегулируется через офшор, потому что там семье можно оставить доходы, ауправление ей не передавать. По- моему, Уоррен Баффет сказал: «Если выхотите гарантированно проиграть олимпиаду, создайте сборную из детей победителей предыдущих олимпиад». В жизни мы почему-то пытаемся так действовать. Если не провести реформу наследования, отцы и матери будут когтями держать империи иприспосаб­ливать их под себя.

Что нужно, чтобы установить коллективный контроль над инструментами насилия, я не знаю. Либо очень низкое доверие друг другу, либо страх. Между прочим, независимость суда — не что иное, как коллективный контроль применения насилия, потому что элиты должны выпустить суд из сферы своего влияния. В 1990-е в системе защиты прав потребителей миллионы людей пользовались судебным рычагом, и он работал. Так что все возможно.

Что еще мешает нам перейти кинновационной экономике?

Одновременно три социокультурные особенности: высокая дистанция власти— представление о том, что на власть повлиять нельзя; низкая договороспособность и индивидуализм — самоорганизация сейчас очень плохая; высокая степень избегания неопределенности— страх перед будущим: если ты ни на власть не можешь повлиять, ни сдругими договориться, конечно, будущее пугает. Поэтому лучше сохранять статус-кво.

Когда мы померили, что происходит в университетах, выяснилось: для нынешних студентов высокое избегание неопределенности не характерно. Важно это сохранить и сознательно культивировать в системе образования. Кроме того, нужно увеличивать длину взгляда. Если у человека годовой взгляд, он пилит деньги из бюджета, пока они оттуда не вышли, если пятилетний — пилит, но не все, а если десятилетний — вообще не пилит. Долгий взгляд развивается пониманием глубины истории (взгляд в прошлое влияет на взгляд в будущее), кругом общения, университетской междисцип­линарностью и т. д.

Какие сейчас у России должны быть приоритеты сгеополитичес­кой точки зрения?­

Я считаю, что курс евроазиатской интеграции был правильным. Имеет ли место противостояние с США? Да. Будет ли оно иметь место? Да, потому что мы прошли точку невозврата— санкционные режимы заложены взаконодательство. Теперь мы долго будем вынимать эту занозу. Проблема сейчас в том, что наши три процента мирового оборота противостоят американо-европейским 45 процентам. Когда сталкиваются два тела разной массы, более тяжелое даже не замечает столкновения, а легкому приходится несладко. Поэтому нам надо наращивать массу, чтобы заниматься геополитической конкуренцией. Это значит — развивать интеграцию, например улучшать отношения сАстаной и Минском; я думаю, что иКиев— не потерянное для нас направление. Это первый приоритет. Второй — Европа. Но Европы, по моему мнению,— две: латинского и византийского происхождения. Мы, как Греция, Болгария и Румыния, которые не очень уютно себя чувствуют в Евросоюзе, — Европа восточно-римская, византийского происхождения. Она другая по институтам и плохо монтируется с латинской Европой, прямой наследницей римского права.

Поэтому сначала нам надо интег­рироваться с Европой восточно-римского происхож­дения?

Да. А Евросоюзу нужно осознать, что идет еще и социокультурный диалог этих двух Европ, что правила общеевропейского дома должны учитывать обе традиции — институциональные, правовые, культурные и т. д. Прямая интеграция Болгарии, например, втрадиции Западной Европы дает очень печальные результаты для обеих сторон. И так будет до тех пор, пока западноевропейская система не начнет учитывать поведенческие, ценностные особенности и механизмы поддержания закона, которые давно существуют в «восточно-римских» странах.

Занимаясь геополитикой, нужно принимать во внимание так называемые культурные волны. Они бывают разной длины. Например, в 1905 году в Российской империи была ликвидирована черта оседлости, а последствия, согласно замерам 2013 года, заметны и сейчас. В тех регионах, где было противостояние еврейских и нееврейских групп, возникли особые нормы в группах, которые противостояли евреям ируководствовались антипредпринимательскими и антирыночными ценностями. Поэтому районы, где была черта оседлости, плохо развиваются.

Каков ваш прогноз на ближайшие, скажем, 15 лет при благоприятном развитии событий (если удастся закончить войну, начнется переход к новому типу институтов и т. д.)?

Через 15 лет Россия будет восприниматься прежде всего как страна умная, а не сырьевая, и интеллектуалы ­из­разных стран будут рассматривать для себя вариант жизни в России как один из приоритетных. В реальности все будет не совсем так, но очень хотелось бы двигаться в этом направлении.

Анна Натитник— старший редактор «Harvard Business Review — Россия».



Источник

Комментарии (0)

Создание и продвижение сайта