"Эхо" старика Рябцева

Блоги 29 июня 2015 322454 2

все блоги автора

Алексей Венедиктов

Главный редактор радиостанции "Эхо Москвы"

Этим летом радио«Эхо Москвы» отмечает свое 25-летие. При всей важности данного события для всех нас — нисам Алексей Венедиктов, нилюбимая станция священными коровами вовсе неявляются. Наоборот, там сейчас кипит бурная жизнь. Как говорят французы, ищите девушку. Абыла лидевушка? Была иесть. Леся Рябцева. Девушка созрела. Как гражданин, имеется ввиду.

Итеперь, невзирая налица ичертову политкорректность, судовольствием раздает знаковым персонажам словесные затрещины. Уже вбольших обидках надевушку ипотому отказываются сотрудничать с«Эхом» политик Михаил Касьянов, писатель Борис Акунин, отец-основатель станции Сергей Корзун имногие другие неофициальные лица. Кстати: кЛесе Рябцевой (как говорил Фрунзик Мкртчян в«Мимино»: «У меня дочка такая, как она») яотношусь сбольшим уважением. Без дураков.

— Мой старый добрый приятель Владимир Познер попросьбе его старого приятеля Марселя Пруста решил задать вам несколько вопросов. Как бывы хотели умереть, Алексей?

— Восне. Быстро, безболезненно…

— Когда вывстретитесь сБогом, что ему скажете?

— Конечно же, мне было быинтересно сделать сним интервью. Для «Эха Москвы».

— Понятно. После этих вопросов ядолжен — нет, просто обязан спросить вас осамом главном. Практически судьбоносном для России. Нупросто третий проклятый вопрос после «что делать?» и«кто виноват?» Итак: Леся Рябцева. Нет, лучше просто хэштэгом, как крымнаш: #лесярябцева?

— Ачто? Я, честно говоря, неочень понимаю всей этой суеты. Унас появилось новое поколение. Лесе 23 года, она, наверное, самая младшая сейчас изсотрудников-журналистов «Эха». Всвое время ябыл большим поклонником повести Стругацких «Гадкие лебеди». Ина меня очень болезненное впечатление произвела встреча писателя Банева сгимназистом. Это фантазия была уСтругацкого.

Сейчас уже неспросишь уБориса Натановича, почему они такие жестокие иравнодушные. Это читалось как литература, теперь это правда. Мыстолкнулись сними втом числе влице Леси. Когда это была литература Стругацких, мывсе говорили: «Ах, как сладко мыумрем!» Акогда мысталкиваемся стакими людьми реально, унас это вызывает чрезвычайно болезненную реакцию. Якак школьный учитель был кэтому более готов, чем мои коллеги.

АЛеся представляет новое поколение вроссийской журналистике, политике: жестокие, холодные, карьерные, эффективные. Весь вопрос — бороться сэтим будущим, искать себе место вэтом будущем или пытаться применить это будущее? Это то, что ставил перед собой писатель Банев в«Гадких лебедях».


Нафото: Леся Рябцева.

Ярешил применить; другие говорят: надо бороться. Это ихвыбор. Такие люди, как Леся Рябцева — смаленькой буквы, — они вокруг нас, ихнельзя игнорировать. Они внашей профессии, внашем бизнесе… Просто надо понимать, как сэтим жить. Может, потому, что явижу чуть дальше, чем мои коллеги, ипредставляю себе, что будет снашим обществом лет так через 20, когда Лесям будет лет эдак 45. Як этому готовлюсь, если выживу. Аколлеги — нет.

— Ивы себя противопоставляете всем этим коллегам?

— Вызнаете, яведьбыл первым, кто в97-м году завел сайт «Эха Москвы». Унас вИнтернете возник первый сайт традиционных медиа. Надо мной все смеялись иговорили: «Это игрушка Венедиктова». Или: «Венедиктов сошел сума. Унего слетела крыша». Какой сайт — мывеликое радио! Яговорил: «Ребята, это будущее».

Наверное, мне даровано чувство будущего. Впрофессии, вовсяком случае. Может, яошибаюсь, ноя просто применяю это — изнаю, что яправ. Поэтому для меня нет никакой проблемы Леси Рябцевой смаленькой буквы водно слово — как крымнаш, как высказали. Яточно понимаю, во-первых, что это холодное, жесткое, безжалостное будущее. Аво-вторых, японимаю, что своих журналистов сдавать нельзя. Ну, нельзя, потому что нельзя. Упомянутый вами Владимир Познер,отвечая Матвею Ганапольскому, употребил матерные слова…

— Одно.

— Неважно. Акакая разница, сколько! Тем неменее онупотребил матерное слово вотношении журналиста Матвея — и, честно говоря, уменя сэтим связано болезненное ощущение. Япозвонил Матвею, извинился, аон мне наэто ответил: «А ярешил, что тыменя сдал». Ясейчас думаю, как ответить публично Владимиру Владимировичу Познеру, который учит нас этике… Ипочему никто невозмутился?

Все возмущаются, когда молодая журналистка применяетобсценные слова вотношении политика(имеется ввиду Михаил Касьянов— «МК»). Иникто невозмущается, когда мэтр журналистики применяет худшие слова поотношению кжурналисту. Это неправильно. Поэтому яизвинился перед Матвеем, нопри этом считаю, что г-н Познер имеет право употреблять тулексику, ккоторой онприучен. Итогда любой изнас имеет право употреблять эту лексику: если мэтр может, тои мыможем. Иникто, кстати, после Познера неподал вотставку, неприходил комне вкабинет ине кричал: «Мы неможем быть наодном сайте сэтим человеком!» Почему-то этого небыло. Потому что Познер свой, аРябцева — чужая.

— По-моему, это матерное слово неотносилось кМатвею лично. Ионо здесь единственное светлое стилистическое пятно вэтой довольно скучной переписке.

— Нет, это безобразие. Владимир Познер как хороший журналист чувствует это безжалостное будущее влице таких, как Леся. Конечно, Леся создает проблемы внутри редакции, вовне редакции… Сегодня ябыл вКремле (по случаю приема вДень России 12 июня. — А.М.) имне каждый второй — яклянусь! — говорил: тыбез Леси? Апознакомь меня сЛесей! Ачто это утебя зачудо… или чудовище? Федеральные министры, руководство Государственной думы, руководство Администрации Президента…

— Это лишьговорит отом, какой выотличный пиарщик!

— Это правда. Насамом деле мне представляется, что честность журналистики важнее всего остального.

— Ясейчас небуду пользоваться обсценной лексикой, носпрошу поповоду второй половины вашего тандема: кто это? Что это? Зачем это? Очем это?

— Саш, яабсолютно непонимаю ваш вопрос. Еще раз: ксожалению, возможно, это будущее. Можно кричать: ах, какой кошмар, ах, какой ужас! — аможно понимать, что это так. Ипытаться, как говорит Владимир Владимирович, имплементировать это внастоящее. Яне сдаю своих журналистов (а Леся — журналист безусловно!). Ейпредстоит многому учиться, безусловно, как любому молодому журналисту. Все мои претензии, которые уменя есть кРябцевой, яей высказываю, можете поверить. Нопри этом мне дороже искренность ичестность человека, дажеесли это мне ненравится, чем поставить человека врамки, посадить вклетку, как это принято было вСоветском Союзе.

— НоСергея Корзуна, отца-основателя «Эха», выуже сдали?

Корзунушел сам. Почему Корзун неушел после того, какг-н Познер послал матом г-на Ганапольского? Матвея привел Сергей Корзун. 270 тысяч человек посмотрели блог г-на Познера насайте «Эха Москвы». Почему онне защитил Матвея, непришел комне ине сказал: как тыдопускаешь, что нашего стобой товарища посылает матом мэтр журналистики?

Это недевочка, которая посылает кого-то! Корзун непришел, неушел — пусть это останется наего совести. Ты, Корзун, это заложил в90-м году. Яхранитель традиций, ане ты. Яхранитель правил, ане ты. Потому что тысейчас изменил своим правилам, ая — нет. Ая стою натой жепозиции, которую ты, Сережа, заложил. Вот ився история. Но«Эхо Москвы» всегда открыто для Сергея. Как ясказал: онсам ушел, сам придет, иэто будет впятый раз.

— Если честно, мне нетак жалкоБориса Акунина, который ушел свашего сайтапосле письма Леси г-ну Касьянову, как именноКорзуна.

Амне чрезвычайно жалко, что ушел Акунин. НеКорзун, недругие… Мне жалко, что Акунин, который тонко чувствует ситуацию как большой писатель, теперь нес нами. Вот это реально меня свербит. Он, мне кажется, доконца непоняв, невглядевшись ине разобравшись, непочувствовав ситуации сточки зрения писателя, непосмотрел наэту историю как наявление. Японимаю его эмоциональный позыв, ноя еще раз готов перед ним извиниться.

Онлишил своих блогов неменя, неРябцеву, ачитателей сайта «Эха Москвы», которых ежедневно — уникальных посетителей — 800 тысяч. Яготов десять раз перед ним извиниться ипросить его вернуться. Авообще, «Эхо Москвы», как правильно сказал Виталий Портников, — это нерепутация, это возможность. Ипока ясижу наэтом месте, выможете приходить и, если выне согласны, про это говорить. Нет вопросов! Унас миллионная аудитория, очем разговор!..

— Вызнаете, что ваши доброжелатели, может, любя, вас называют «старик Рябцев»? Ну, как Олег Табаков (шутя) себя называет «старик Зудин»…

— АЛенин — старик Крупский. Унас сЛесей нет интимных отношений, ине было никогда. Унее своя личная жизнь, уменя — своя. Ковсем этим «старикам Рябцевым» яотношусь снисходительно. Яуже втом возрасте истатусе, когда могу иронично усмехнуться.

— Глядя вваши честные глаза, яабсолютно несомневаюсь, что выпримерный семьянин…

— Яне примерный семьянин…

— Хотя седина вбороде увас присутствует…

— Ибес вребро — тоже. Ноопять-такиэто некасается Рябцевой.

— Новы тот еще пиарщик…

— Это правда. Яиспользую все возможности, чтобы продвигать «Эхо Москвы» исебя любимого.

— ИЛеся Рябцева — это ваш проект. Такая Галатея, Ксения Собчак-2.

— Нет, конечно, нет: все, что «2», мне неинтересно. Один мой знакомый, неимеющий никакого отношения к«Эху», ноимеющий отношение кпринятию решений внашей стране напредельно высоком уровне, сказал мне: «Слушай, ятут недавно посмотрел «Мою прекрасную леди» первый раз вжизни. Ну, Рябцева — твоя Лиза Дулиттл, аты — Хиггинс!» «А тыпомнишь, — говорю яему, — что «Моя прекрасная леди» — это мюзикл без конца, никто незнает, чем закончится?» Вэтом смысле самое главное, что Леся хочет быть персоной. Иона может быть персоной! Я-то ключник, яоткрываю двери, ядаю возможность… Да, яХиггинс вэтом смысле, аона вэтом смысле — Лиза Дулиттл. Это тоже правда.

***

— Ладно, Алексей, оставим встороне лучшую часть вашего тандема.

— Японимаю, что яне лучшая часть, нои ктакой точке зрения готов. Она неправильная, конечно, ноя сней согласен.

— Помню, наменя всвое время произвело сильное впечатление, когда навстрече Владимира Владимировича снародом выкак приглашенный сидели встудии «Останкино». Входит Путин, все встают, авы сидите.

— Нет, когда президент вошел, я, конечно, встал. Нокогда стали аплодировать, я, конечно, сел. Ачего аплодировать — онничего несказал. Нопотом, между прочим, объяснялся сВладимиром Владимировичем поэтому поводу. Ятак исказал: «Извините, явас уважаю как президента моей страны, ночто это зализоблюды вокруг нас!..» Ион понял.

— Это здорово, конечно. Ноне смотрят лина вас кремлевские товарищи как наклоуна, коверного: о, все стоят, аон сидит, гы-гы-гы! Ну, насмешил царя-батюшку! Ас шута какой спрос?..

Разные люди воспринимают меня по-разному, ноочень серьезно. Они понимают, что между мной ипрезидентом существует некое уважение. Песков недавно говорил, что мыс президентом честно говорим друг другу все что думаем. Кремлевские люди неидиоты, они пытаются использовать меня как инструмент, ното, что они несмеются, — это точно, язнаю. Нуда, некие средневековые шутовские манеры присутствуют, нопослушайте: акак вэтом мире жить по-другому?

Когда язадал президенту вопрос про улицу Высоцкого вМоскве, которой нет, опять-такисподачи Леси… Мне, москвичу сЧистых прудов, немогло прийти вголову, что вМоскве нет улицы Высоцкого. Леся — девочка изВолгограда; для меня она глубоко провинциальный ребенок. Икогда она мне начала говорить: «Послушайте, авы знаете, что вМоскве нет…» — «Не может быть!» — отвечаю, ипроверил. Вот так это было. Апотом: давай пойдем сначала вмэрию! Нам сказали: это наверх. Вот тогда мырешили, что напрямой линии язадам этот вопрос. Нопосле этого (по поводу шутовства) мне звонят ребята изПитера, какие-то там члены клуба Бродского: «Алексей Алексеевич, вызнаете, что вПитере нет улицы Бродского? Ане могли бывы наследующей прямой линии решить этот вопрос сВладимиром Владимировичем, увас это очень эффективно получается». Ноэто чистое шутовство! Просто то, что выглядит шутовством, насамом деле — серьезная работа. Аесли меня где-то там называют… Ну, пусть называют. Это хорошая защитная реакция. ИЛеся, называя водном интервью шутом, просто хотела меня защитить.

Насамом деле это вопрос эффективности: ярешил проблему. Выможете смеяться надо мной, плясать под моими окнами, ноя решил проблему: вМоскве будет улица Высоцкого! Иидите все лесом. Мыэту проблему сэтой девочкой, которую вытак нелюбите иоплевываете, решили. Мне нестрашно выглядеть шутом. Все знают, что яне шут, аочень эффективный решальщик проблем.

— Аваши доброжелатели скажут: где Высоцкий, агде вы. Иеще скажут: это опять пиар. Выже сначала спрашивали оНемцове, апотом перешли кВысоцкому. АВысоцкий — это удар состопроцентным попаданием. Врезультате вычерез улицу Высоцкого убили сразу даженедвух, атрех зайцев: закинули удочку про Немцова, ивсе опять говорят об«Эхе» ио вас любимом.

— Да. Ноя проблему Немцова неоставляю. Только что вКремле еще раз возвращался кувековечиванию памяти Бориса. Явыслушал разные точки зрения. Яс ними несогласился исказал, что буду продолжать биться зато, чтобы наМоскворецком мосту была табличка снадписью: «Здесь был убит Борис Немцов». Политик, многоженец, хороший товарищ, неплохой собутыльник, неважно. Ия этого добьюсь, явас уверяю. Несегодня, так завтра. Явам должен раскрыть тайну — натретьем часу прямой линии спрезидентом мне Леся прислала эсэмэску: пробивайте про Немцова иВысоцкого! Тоесть меня человек поддерживал, мысоавторы. Япробьюсь — идобью. Непотому, что Леся, апотому, что мытак решили. Нуи считайте меня шутом, если вам легче. «Эхо Москвы» как радио, которое оппонирует власти вусловиях тяжелой медийной ситуации, существует уже 15 лет. Яэффективный хранитель традиций — ия буду продолжать это делать. Шут, клоун — если людям так легче, пусть они продолжают так думать. Яих неприятно удивлю.

— Просто когда там, наверху, вокруг, стольком-м-м… чудаков…

— Большинство — нет, ноесть итакие…

— …Тогда иприходится скакать напалочке, чтобы сохранить это самое «Эхо».

— Уменя с2003 года этой проблемы нет. Когда арестовали Ходорковского, мне стало совершенно очевидно, что нет никаких гарантий никому иничему. Поэтому оборачиваться наинвективы людей, принимающих решения, нельзя. Потому что тогда тыбудешь жить свывороченной шеей. Уменя была проблема, признаю, с2000 по2003 годы, когда яосторожничал, пытался понять новые правила. Нов последние 12 лет… Явнимательно прислушиваюсь ккритике, втом числе ипрезидента, редакционной политики «Эха Москвы» — ипубличной, ине публичной. Иногда это бывает очень круто. Ноя также знаю, что президент мне сказал: «За «Эхо Москвы» отвечаешь ты». Ия отвечаю. Отвечаю — это значит, япринимаю решения. Яодин. Ипоскольку мысуществуем — значит, мыне переходим никакой красной линии. Хотя именномыговорили опогибших псковских десантниках наУкраине сподачи псковского депутата Шлосберга; именномыговорили отом, что украинские ополченцы сбили малайзийский самолет…

— Что еще недоказано.

— Это мое мнение, ия его высказываю. Потом мне звонят ивысказывают недовольство президента — тем неменее ятак считаю. Вэтом смысле ядолжен еще раз повторить, что президент несколько раз недал закрыть «Эхо Москвы» своим приближенным. Ноя точно знаю, насколько близко мыстояли кзакрытию, втом числе сказусом Плющева. Именно президент лично мне поэтому поводу высказывал свою точку зрения. Онне дал закрыть «Эхо Москвы». Да, унего свои интересы, наверное. Ау меня — интересы сохранения «Эхо Москвы» втом виде, вкаком оно есть. Послушайте, отменя втечение трех лет требовали: недавать эфир Латыниной, Пархоменко, Шендеровичу, Альбац… Это яговорю овнешних гостях. Ичего? Все работают. Иразвеякому-то сократил время? Нет. Разве они сомной согласовывают? Нет.

— Вам приходилось для этого унижаться ТАМ?

— Да, яунижаюсь постоянно, это правда. Всегда объясняешь людям, что дважды два четыре, иэто унизительно. Извиняюсь засотрудников. Мне это неприятно, ячеловек самолюбивый, самодовольный исамодостаточный. Именно поэтому уменя зарплата больше, чем увсех остальных. Яизвиняюсь ибуду извиняться.

Ядумаю, Путин понимает, что мычестные. Может быть, сего точки зрения мыидиоты, мыне понимаем главного вполитике, нелюбим Россию… Ноон понимает, что мои журналисты говорят то, что думают. А«Эхо» — это площадка для дискуссий ивозможностей. Конечно, судьба «Эха» — вруках одного человека, ятоже это понимаю.

***

— Итак, Путин четырежды недал закрыть «Эхо». Номы все люди, ине появляются лиу вас чисто человеческие обязательства перед этим человеком? Благодарность, например. Иразвепосле этого выне выполняете (очень тонко!) какие-то деликатные просьбы сверху?

— Благодарность есть, безусловно. Признательность, ябы сказал. Онведьмог непомешать закрыть станцию. Обязательств нет, оних неформулировал. Обязательства возникают тогда, когда ихформулируют: ятебе дал вдолг — верни мне долг. Яне думаю, что президент считает, что яему чего-то должен. И, соответственно, яне считаю, что должен ему.

— Выоткликаетесь наприглашение прийти навстречу президента снародом — итаким образом автоматически становитесь «пропутинским», освящаете собой весь этот театр абсурда. Разве нетак?

— Меня просто приглашают наэту встречу. Можно ходить, можно неходить. Яне разделяю политику президента Путина, яза него ниразу неголосовал, яне его избиратель. Яодин издвух из600 человек, кто отказался быть доверенным лицом президента. При этом япросто выполняю свой долг: прихожу изадаю ему тот вопрос, который мне кажется вэтот момент важным. Три года назад яему задал вопрос осталинских нотках вего правлении. Надо мной тогда посмеялись. Ипотом люди изкоманды президента (настоящая команда, ане та, которая существует вчьем-то воображении!) мне говорили: «Леш, тычего, обалдел, нугде тыэто нашел?!» Асейчас яим говорю: «Помните, три года назад…»

Вкакой-нибудь маленькой Бельгии или Голландии мыбыли быбанальной радиостанцией — простой, обычной, никакой. Леся Рябцева была бытам, вэтих историях, банальным журналистом. Ав нашей стране, где повышенная температура, все по-другому.

Когда япублично вдискуссии г-на Мединского, федерального министра, называю мракобесом, ион начинает дергаться, это немешает мне назавтра позвать г-на Мединского вэфир, потому что он— министр культуры. Акто-то избывших журналистов «Эха» говорит: давайте непускать мракобесов! Нет, давайте пускать. Это нешуточки. Невозможно деление насвоих ичужих.

Вянваре 2014 года явыступал наУкраине, на«Громадском ТВ». Итогда предсказал имгражданскую войну — ипредсказал участие России вэтой войне. Яничего про Крым незнал, про Донбасс незнал, ноза три месяца дотех событий яэто чувствовал. Яим говорил: яседой, поверьте мне, будет так, если выбудете себя вести так. Ионо случилось.

Апо поводу извинений… Мне пришлось извиняться перед Сергеем Борисовичем Ивановымзатвиттер Саши Плющева. Тем более что яс Сашей Плющевым небыл согласен. Досих пор Сергей Борисович отворачивает отменя голову, когда мыпересекаемся, — яего понимаю. Нопри этом яне сдал Плющева. Амне говорили все, причем телюди, которые сейчас недовольны Рябцевой: слушай, нуотдай Плющева, радио подвешено накрючке, тыподвешен накрючке. Ну, уволь наполгода! Яговорил: нет. Потому что это принцип. Пусть ятупой, пусть яклоун, ноэто мой журналист, ия решу, что сним делать.

Яникому его неотдам: ниВладимиру Владимировичу, ниСергею Борисовичу, ниМихаилу Юрьевичу Лесину, ни«Газпрому». Ясам сним расправлюсь так, что мало непокажется, если выне будете влезать. Вывлезли — извините, яне отдам его вам. Никогда. Меня вызвали наверх поповоду Плющева — явсе бросил, сел, поехал. Один раз за10 лет! Сказали: тыпойми, Лесин хочет сохранить «Эхо». «Ребята, — отвечаю, — все что угодно, ноэто будет нето «Эхо» ине тот Венедиктов. Вам это зачем?» Они сказали: тыидиот? Явспомнил Швейка исказал: «Да, ваше благородие».

Акогда мыс Лесей встретились сНавальным, ия вмашине вез это интервью, мне позвонили ОТТУДА исказали: если оно будет вэфире — тыпошел вон. Япозвонил своим замам Бунтману иВарфоломееву, сказал: «Меня снимают, ребята, новам перекинут интервью, ионо должно стоять!» ИЛеська мне говорит: ау вас заграничный паспорт ссобой? Яговорю: нет. Она говорит: ау меня — ссобой. «Но тыже неможешь без меня улететь, дорогая», — говорю яей. — «Нет, немогу». Имы приехали ипоставили это интервью, прекрасно зная, что угроза снятия меня через десять минут после его начала была. Дело нев том, хорошее интервью, плохое. Яне поддерживаю Навального, неподдерживаю Путина — янаблюдатель. Ноесть принципы, накоторых существует «Эхо», ипока ясижу вэтом кресле, ихне обойти. Ненравится — снимайте. Слушайте, уменя впереди длинная жизнь…

— …До 120 лет, как унас говорят.

— …Я нехочу свою будущую жизнь тратить наоправдание, что ясделал то, счем несогласен. Яничего здесь неделаю, счем яне согласен. Запоследние 10 лет — точно. Мне вэтом году 60, яна уходе. Я17 лет — главный редактор. Ямогу глумиться поэтому поводу иговорить: этого яделать небуду, потому что яне согласен, имне это ненравится. Почему никто неушел заКорзуном? Потому что они знают, что, может быть, якретин, может, ядебил, ноя делаю так, потому что считаю это правильным. Тоесть ячестный. Честный кретин ичестный дебил. Иони знают, что ябуду защищать всех. Буду стоять насмерть, рискуя радиостанцией исвоим креслом.

***

— Авы еще приказ порадиостанции ненаписали: всем сотрудникам говорить вэфире, что вРоссии проживает восемь миллионов?..

— Нуслушайте… Так бывает впрямом эфире, когда учеловека заскок. Леся жеизвинилась вследующем эфире, ноизвинения никто незаметил. Ничего страшного здесь яне вижу. Конечно же, еебудут заэто мочить. Ну, пусть выдерживает. Она потом пришла комне: «Я что-то нето сказала?» «Ты дура?! — говорю я. — Какие восемь миллионов?!» — инаписал ейна бумажке, сколько нас всего — 146 миллионов. Она потом опубликовала это всвоем Инстаграме.

— Ау вас были подобные косяки вэфире?

— Да, наверное, было, просто никто никогда меня заэто неприжимал. Яже не23-летняя девочка, накоторой можно безбоязненно топтаться. Яведьмогу так ответить, что мало непокажется.

— Увас жеесть какой-то список врагов, окоторых говорила Леся…

— Насамом деле эта история очень смешная. Мне это рассказал Шарон, премьер-министр Израиля. Унего огромный стол, ана столе под стеклом лежал список террористов, которые убивали мирных граждан Израиля. Азеленым карандашом сколько-то было вычеркнуто. Яспросил Арика: «Что это?» — «А, кним уменя уже нет вопросов, — ответил премьер. — Кним есть вопросы уБога». Ярассказал это Лесе: «Хорошо бымне завести такой список». Ив еевоображении трансформировалось, будто такой список врагов уменя есть. Имне это понравилось. Ябы хотел иметь такой список ипотом его вычеркивать. Знаете, вмоей телефонной книжке есть телефоны, иу меня неподнимается рука ихстереть. Они уже ушли: Илья Сегалович, Егор Гайдар, Боря Немцов… Аесть человек живой, занимающий высокий пост, которого явычеркнул изэтой записной книжки. Яему никогда непозвоню, потому что онведет себя как ублюдок. Онпро это знает.

— Высказали, что власть старается использовать «Эхо Москвы». Помню ваш эфир, когда президентом еще был Дмитрий Медведев. Тогда высказали, что Медведев нелегитимен. Мне показалось, таким образом выхотели подыграть Путину?

— Вмоей терминологии нет слова «легитимность», ятак неговорю. Медведев был избран президентом — иизбран легитимно, так же, как иПутин. Ивообще это немоя работа — оценивать легитимность. Янеидеален инаблюдаю завсеми: запрезидентом, заоппозицией, задепутатами… Якак раз считаю: то, что Медведев делал вобласти законодательства, прежде всего касающегося изменений вУголовном кодексе, было правильным. Хотя над этими моими высказываниями смеялась вся оппозиция — нуи пусть. Количество заключенных сокращается, количество сроков сокращается… Ненадо смеяться над Медведевым — надо относиться кнему как кпрезиденту, который вносит свои поправки, иэти поправки абсолютно правильные.

— Тут увас идут анонсы поповоду 25-летия «Эха Москвы», итам Сергей Бунтман говорит, будто выдрались сКлинтоном ногами под столом. Уменя тоже есть воображение, нетолькоуЛеси, ия представил себе эту картину. Расскажите поподробнее.

— Клинтон оказался на«Эхе», будучи действующим президентом, тоесть хранителем ядерного чемоданчика. Вовремя интервью нас снимало камер двадцать. Ятогда совершил первую ошибку молодого интервьюера, видимо, отволнения: задал вопрос, который его спрашивали раз сто, — оПРО. Ион стал отвечать стакой скукой вглазах… Японял, что все, интервью сорвалось, ая идиот, кретин, дебил, и, вобщем, надо как-то отваливать. Ипоскольку сказать президенту «хватит» яникак немог, потому что стояли камеры, тоя ногой под столом пнул его ботинок изкрокодиловой кожи. Надо отдать должное президенту: свой второй вопрос Клинтону яначал задавать достаточно длинно — иполучил обратный удар. Нопоскольку ябыл всандалиях (это было лето, июнь), онпопал мне покосточке, после чего уменя изменилось лицо, как мне сказали. Онотреагировал абсолютно быстро иточно: «Мужик, яуже все понял». Хромал япотом три дня.

Асамая смешная история была сШираком — президентом Франции. Это был прямой эфир, ау него уже самолет был вот-вот. Рядом сним сидела советник покоммуникациям, его дочь Клод. Мыговорим, она мне показывает: «стоп»… Ая: «И последний вопрос, господин президент…» Он: «Почему последний? Мне так нравится это интервью!» Чего-то отвечает, апотом — еще, еще… Ивдруг Клод лезет под стол иначинает дергать его заштанину. Ячеловек смешливый, начинаю смеяться ивыдавливаю изсебя очередной «последний» вопрос. Итут Ширак: «А чего высмеетесь? Она всегда так делает, когда яопаздываю». Это, конечно, была чума, когда тридцатилетняя очень красивая женщина лезет под стол иначинает президента дергать заштанину, чтобы непопасть вкамеры.

— Кто жевас будет дергать заштанину, Алексей? Ядажезнаю кто…

Когда Леся Рябцева будет дергать заштанину г-на Венедиктова, этот важнейший для Родины факт сбольшим удовольствием изнанием дела обязательно обсудит как демократическая общественность, так иантидемократическая. Да, как когда-то говорил ругающийся матом Владимир Познер: «Такие нынче времена».

Александр Мельман

Оригинал

Комментарии (0)

Создание и продвижение сайта